Ученые и философы давно пытаются понять, можно ли найти научный метод, который был бы универсальным и для естественных, и для гуманитарных дисциплин. В беседе «Факты или идеи», организованной проектом InLiberty, биолог Михаил Гельфанд и социолог Виктор Вахштайн обсудили, насколько это реально и почему «экономисту не зашкварно процитировать биолога». T&P публикуют краткий конспект их дискуссии.

Михаил Гельфанд

биолог, заместитель директора по науке Института проблем передачи информации им. Харкевича, профессор института «Сколтех», Высшей школы экономики и МГУ

Виктор Вахштайн

социолог, декан факультета социальных наук Московской высшей школы социальных и экономических наук, декан философско-социологического факультета Института общественных наук РАНХиГС

Есть ли какой-то единый набор ценностей, который объединяет ученых? Можно ли отличить науку от ненауки, и если да, то как?

Гельфанд: Некоторый набор базовых ценностей, по-видимому, есть. Он очень общий и довольно короткий. Основная и чуть ли не единственная ценность — нельзя врать. Человек, который занимается наукой, может заблуждаться, ошибаться, но он не может врать сознательно. Лженаука — это когда люди либо сознательно обманывают, либо обманываются сами и в силу некомпетентности не могут этого обнаружить. Ненаука совершенно замечательна: садоводство является прекрасной областью человеческой деятельности и за науку себя не выдает. А лженаука — это то, что наукой не является, но пытается себя за нее выдать.

Вахштайн: Наука в оппозициях к лженауке и к ненауке — это очень разные вещи. Поэтому я бы поставил вопрос иначе: при каких обстоятельствах мы можем делать высказывания о том, что существует некоторый универсальный научный метод, работающий в физике, биологии, социологии и музыковедении? Проблема в том, что утверждение о существовании такого метода научного познания может иметь три типа статуса. Оно может быть фактом, и тогда я спрошу: как он был установлен? Все ли дисциплины были приняты во внимание? Были ли найдены общие основания для каждой из дисциплин? Оно может быть идеей, то есть гипотетическим высказыванием, тогда оно принимает статус философского, а мы оказываемся в области философии науки. Либо оно является верованием, но мы здесь не для того, чтобы обсуждать верования.

С универсальным методом есть еще одна проблема: она заключается в возможности оторвать научный эксперимент от тех, кто его проводил. В конце концов, у нас пока нет уголовного наказания за то, что мы берем результаты проведенного эксперимента и даем им радикально другую интерпретацию, но дело в том, что за экспериментом всегда стоит концептуальная модель. В эксперименте уже на уровне способа сбора данных встроены концепты, которые в этих операндах схвачены. Соответственно, вы не можете в этот момент сказать: «На самом деле он думает, что подтвердил гипотезу X, а я сейчас переназову A, сделаю Z, черное сделаю красным…» Я нисколько не упрекаю биолога, который ворует эксперименты из городских исследований. Наоборот, одна из моих магистранток сейчас пишет про то, как концептуальная схема, взятая из социологии музыки, позволяет объяснить взаимодействие людей на городских улицах. Другое дело, что каждый раз это ответственная вещь. В социологии этого делать нельзя, потому что концептуальные схемы требуют очень детального перехода в смежную область.

Внутри своей дисциплины мы более-менее понимаем границы, проблемы нет. Дальше возникает несколько сценариев. Можно выйти за рамки своей дисциплины в философию. Философия науки долгое время пыталась найти общий универсальный знаменатель, по которому и музыковедение, и биология, и социология, и даже биоинформатика являются действительно науками. Но философия науки провалилась, она этого универсального критерия не нашла. В конечном итоге все, с чем мы имеем дело, — это возможность провести границы между дисциплинами и не-дисциплинами, но не между наукой и ненаукой.

Получается, каждая дисциплина замыкается на себе? Нужен ли междисциплинарный диалог и какие проблемы тут могут возникнуть?

Вахштайн: Я не понимаю, что такое междисциплинарный диалог. Каждая дисциплина представляет собой более-менее герметичный язык, в котором могут производиться осмысленные высказывания. Таким образом, междисциплинарный диалог — это межъязыковой диалог, т. е. диалог между двумя языками. При этом, конечно, методы мы воруем друг у друга непрерывно. Самые интересные сюжеты появляются, когда интерфейсы возникают между очень далеко стоящими друг от друга дисциплинами. Например, социология генетики в Эссекском университете: казалось бы, откуда ей взяться, но это нечто любопытное.

И социальные, и естественные науки пытаются формулировать высказывания в рамках языка, на котором они сделаны, эти высказывания проверяются и потом используются. Но дальше возникает довольно серьезный спор (как минимум внутри моей дисциплины), который, впрочем, постепенно стихает, потому что одна позиция уже более-менее лидирует. Этот спор касается того, как связаны между собой идея и факт. Если более точно, как связаны между собой концептуальные схемы — те модели, которые мы предпосылаем своим исследованиям, и данные, которые в рамках этих моделей концептуальных схем собираются.

Факт в социологии, следуя определению Парсонса, — это высказывание об опыте в категориях концептуальной схемы. Идея о том, что мы познаем мир таким, какой он есть, непосредственно дотягиваясь до него руками (например, в социальных науках благодаря кантовскому влиянию), мягко говоря, очень сомнительна. Мы всегда имеем контакт с миром опосредованно — через собственный язык описания и концептуальные схемы, которые используем.

«Есть дисциплины, которым очень легко друг друга понимать: биологу и химику очень легко, химику и физику тоже, а биологам и музыковедам совсем тяжело, но надо стараться»

Гельфанд: Я бы не абсолютизировал стены между дисциплинами, потому что тут опять-таки как с языками: носители русского и украинского многое могут обсудить без особенных проблем. Носителям русского и польского труднее, с хинди совсем тяжело. С научными дисциплинами точно так же. Есть дисциплины, которым очень легко друг друга понимать: биологу и химику очень легко, химику и физику тоже, а биологам и музыковедам совсем тяжело, но надо стараться.

Молекулярная биология занималась исследованиями очень конкретных объектов — белков. Претензия, которая к ней предъявлялась, состояла в том, что это редукционизм: что вы сколько угодно можете изучать шестеренки, но вы все равно никогда не поймете, как работают часы и тем более как устроено время. Белки мы все-таки потрогать не можем, то есть мы все равно судим косвенно. Но потом появились массовые методы, которые позволяют смотреть на клетку целиком — на то, как белки, гены работают вместе. Платим мы за это тем, что теперь исследуем конструкты, которые сами же сочинили. Мы говорим, что уровень экспрессии гена в одной ткани такой, а в другой — такой, то есть 300 белков по-разному экспрессируются в одном и другом типах клеток. Почему 300? Ответ такой: потому что при таких параметрах в моей программе получается 300.

Собственно, студентов я пытаюсь учить правилам гигиены при обращении с такого сорта конструктами. Во-первых, надо читать все сто страниц имплемента, потому что там самое интересное. Во-вторых, если вы хотите сделать содержательный биологический вывод, то проверьте, что он не развалится при другом параметре. То есть высказывания про структуру объектов должны быть проверены на устойчивость к методу, это просто часть профессионализма. Я бы не поднимал это на уровень философского спора.

Если все сложно, должен ли ученый заниматься популяризацией? Как отличить хорошего ученого от плохого?

Гельфанд: Каждый конкретный ученый не должен, но ученые как сообщество должны заниматься популяризацией по нескольким причинам. Во-первых, потому что наука делается на деньги налогоплательщиков, — было бы прилично объяснить, как их потратили. Во-вторых, если не объяснять, то деньги перестанут давать. В-третьих, что существенно особенно в России, — поднявшаяся волна разнообразного мракобесия. Это могут быть рептилоиды с планеты Нибиру, а может быть православие в школах с 1-го по 10-й класс или по разным каналам. Если мракобесие не пытаться притормаживать, то заниматься наукой в какой-то момент станет невозможно. И последнее — чисто прагматические вещи. К сожалению, людям надо объяснять, что вакцинироваться правильно, а ГМО бояться не надо.

Интересен вопрос о степени упрощения, допустимой в популяризации, и вопрос о большей или меньшей легкости использования поверхностных доводов для объяснения глубоких вещей. Можно ли использовать байки в популярных лекциях? Думаю, что можно, если это явно маркировано как байка.

Я однажды сказал, что возьмусь за час обучить любого гуманитария примерно понимать, кому из биологов давать деньги, а кому не давать. И предположение, что с гуманитариями можно поступить так же, вызывало бурю негодования. Мне объясняли, что я занимаюсь профанацией. После чего астрофизик Боря Штерн начал говорить: «Представьте, что вам надо оценить человека, которого вы лично не знаете. На что вы будете смотреть?» «Ну, — говорили гуманитарии, — посмотрим, что он написал». Но, а если это не совсем ваша область? «Посмотрим, в каких журналах он публиковался, кто у него соавторы». Дальше оказывалось, что это ровно тот же список критериев, чуть-чуть по-другому сформулированный, но гуманитариям стыдно в этом признаться.

Вторую вещь я знаю про экономику, но у меня есть страшное подозрение, что социология устроена примерно таким же образом. Если посмотреть на цитируемость, то на самом деле никакой экономики нет, а есть несколько кластеров, которые друг друга старательно не замечают.

Вахштайн: Мы все же исходим из допущения, что каждая из наук обладает некоторым набором методов и способов построения осмысленного высказывания. В чем разница модели популяризации для социального ученого — который не гуманитарный, а социальный? Социологию невозможно редуцировать к факту, поэтому популяризовать ее на уровне фактов бессмысленно. Это отчасти обусловливает разницу моделей популяризации естественно-биологических наук.

В экономике же никогда не было такого тоталитарного принципа, как в социологии, где есть только одна модель объяснения — социальная. Экономисты всегда действовали гораздо круче, поэтому существует экономический империализм, но социологический национализм. Почему империализм? Заходит экономист к психологам и говорит: «Как вы объясняете наши экономические процессы и поведение?» — «Понятно, психологическими факторами». Через некоторое время им дают Нобелевскую премию по экономике, то есть это уже экономика. Перед этим экономисты то же самое сделали с социологами, когда отличный социолог пришел к экономистам с фразой «Вы знаете, есть жесткие социальные детерминанты экономического процесса». Те говорят: «Класс! Какие?» Дальше социологи тратят еще 30 лет на то, чтобы доказать, что есть жесткие социальные институты типа Церкви. Экономисты говорят: «Офигенно! Если они регулируют экономическое поведение, то это экономические институты». Сейчас они делают это с нейроэкономикой. Коллеги, держитесь. Если интервенция нейроэкономики продолжится, то через некоторое время мозг будет признан экономическим феноменом. Экономисту не зашкварно процитировать биолога, если он обнаружит, что это работает для объяснения того, что он изучает.