«Наши ментальные и культурные представления о влиятельной персоне связаны исключительно с мужским полом», — считает профессор истории Кембриджского университета Мэри Бирд. В своей книге «Женщины и власть: Манифест» она рассказывает о культурных подоплеках сексизма в политике и объясняет, почему женщины на руководящих постах еще долго будут восприниматься как завоевательницы. T&P публикуют отрывок об античных истоках недоверия к женщинам во власти — даже если они богини.

[…] Если существуют какие-то культурные шаблоны, работающие на отлучение женщин от власти, то каковы они и откуда взялись? На этом этапе полезно обратиться к античному наследию. Мы сами не замечаем, насколько часто употребляем древнегреческие идиомы, относящиеся к женщинам во власти и вне власти, и насколько возмутительно это порой выглядит. На первый взгляд в греческих мифах и литературе представлена впечатляющая галерея влиятельных женщин. В реальности гречанки в античную эпоху формально не имели никаких политических прав и почти никакой социальной и экономической самостоятельности; в некоторых полисах, например в Афинах, «уважаемые» замужние женщины из высшего сословия редко покидали пределы дома. Но афинская драматургия, в частности, а в более широком смысле — воображение греков предлагают нашему воображению целый ряд незабываемых женщин: Медея, Клитемнестра, Антигона и множество других.

Однако они ни в коем случае не служили ролевыми моделями. По большей части они изображены не применяющими власть, а злоупотребляющими ею. Они присваивают ее незаконно и тем самым порождают хаос, падение государства, гибель и опустошение. Это чудовища-гибриды, которые, с точки зрения древних греков, вовсе не были женщинами. И непоколебимая логика их историй приводит к выводу, что этих женщин нужно лишить власти и поставить на место. Собственно говоря, именно греческий миф о женщинах во власти служил оправданием и их отстранения от таковой в реальной жизни, и мужского правления. […]

Обратимся к одной из самых ранних известных нам античных пьес, «Агамемнону» Эсхила, впервые поставленной в 458 г. до н.э., и вы увидите, что антигероиня пьесы Клитемнестра олицетворяет собой именно эту идеологию. По сюжету она становится фактическим правителем своего полиса, пока ее муж сражается на Троянской войне; и в то же время она перестает быть женщиной. Говоря о ней, Эсхил раз за разом употребляет мужские термины и маскулинный язык. Например, в самых первых строках пьесы героиня описывается как ἀνδρόβουλος (anhydrous) — это слово трудно перевести точно, оно означает что-то вроде «с мужскими замыслами» или «думающая, как мужчина». И конечно же, незаконно присвоенную власть Клитемнестра применяет в деструктивных целях, убивая в купальне вернувшегося с войны мужа. Патриархальный порядок восстанавливается лишь после того, как дети Клитемнестры, сговорившись, убивают ее.

Барельеф на саркофаге. Археологический ком...

Барельеф на саркофаге. Археологический комплекс Остия-Антика, Италия. Около 150 года н.э.

Похожая логика прослеживается и в историях о мифической расе амазонок, поселенной греческими писателями где-то на северной границе известного мира. Не кроткие, а грозные и воинственные, амазонки, словно дикая орда, постоянно грозили цивилизованному миру Греции и греческих мужчин. Сколько сил современные феминистки потратили впустую, пытаясь доказать, что амазонки действительно жили на Земле! Сколько соблазнительных возможностей в существовании культуры, где правили женщины и в интересах женщин! Что ж, мечтайте. Горькая правда в том, что амазонки — это всего лишь мужской миф. Его основное послание гласит, что хорошая амазонка — это мертвая амазонка, или повинующаяся мужчине в спальне. Подтекст этого мифа в том, что миссия мужчин — спасать цивилизацию от господства женщин.

Верно, есть немногочисленные примеры, где мы как будто видим скорее позитивные примеры женской власти. Например, одна из поныне популярных пьес, комедия Аристофана, известная по имени главной героини, — «Лисистрата». Написанную в конце V в. «Лисистрату» и сегодня охотно ставят, видя в ней идеальное сочетание интеллектуальной классики, пылкого феминизма и антивоенного пафоса, щедро сдобренных фривольностями. Это комедия о секс-забастовке, и ее действие разворачивается не в мире мифа, а в современных автору античных Афинах. Женщины, возглавляемые Лисистратой, пытаются заставить своих мужей прекратить затянувшуюся войну со Спартой, отказываясь до тех пор с ними спать. Большую часть пьесы мужчины страдают от мучительной и обременительной эрекции (что в наши дни обычно создает трудности, пусть и забавные, художникам и костюмерам). В конце пьесы, не в силах долее терпеть это, мужчины уступают требованию женщин и заключают мир. Казалось бы, власть женщин во всей красе. Зачастую в сценических версиях героиням помогает и покровительница города богиня Афина. Не предполагает ли принадлежность Афины к женскому полу более тонкую проработку воображаемой модели женской власти?

Увы, нет. Если копнуть поглубже и познакомиться с историческим контекстом «Лисистраты», пьеса выглядит совсем иначе. Дело не только в том, что, согласно афинским обычаям, и публика, и актеры в театре были поголовно мужчинами — женских персонажей, видимо, изображали травести. Известно, что в финале пьесы фантазию о власти женщин втаптывали в прах. В финальной сцене заключения мира выносили нагую женщину (или мужчину, каким-то образом обряженного в нагую женщину), которую в откровенно порнографической манере делили между афинянами и спартанцами, как если бы она была картой Греции. Не очень-то похоже на протофеминизм.

Афина и Тесей. Около 430 года до...

Афина и Тесей. Около 430 года до н.э.

Что касается Афины, это правда, что в таблицах богов и богинь из современных учебников («Зевс, верховный бог. Гера, жена Зевса») мы находим ее на женской половине. Но в контексте античной культуры важна такая ее черта, как принадлежность к тем самым непонятным гибридам. В древнегреческом понимании она вовсе не женщина. Прежде всего, она облачена в воинские доспехи, а война была исключительно мужским занятием. Кроме того, Афина — девственница, тогда как предназначение женского пола — производство новых граждан. И даже ее самое не рожала мать: она появилась на свет прямо из головы своего отца Зевса. Женщина или нет, Афина, похоже, как бы олицетворяла идеальный мужской мир, в котором женщин можно не только держать в узде, но и вовсе от них отказаться.

Сторонники Трампа на президентских выборах...

Сторонники Трампа на президентских выборах могли использовать любые античные сюжеты. Ни один не произвел такого впечатления, как Трамп в роли Персея, обезглавливающий Медузу-Клинтон.

Из этого следует простой, но важный вывод: на протяжении всей известной нам истории западной цивилизации мы всюду видим радикальное отлучение женщин от власти — реальное, а также культурное и символическое. В костюме Афины есть нечто, что не утратило своего символического значения и в наши дни. На большинстве изображений богини в самом центре ее доспехов, на нагруднике, присутствует женская голова с извивающимися змеями вместо волос. Это голова Медузы, одной их трех мифических сестер-горгон, и в Античности это был важный символ торжества мужчин над теми страшными опасностями, которые влечет за собой сама возможность допущения женщин к власти. Не случайно мы видим Медузу обезглавленной — ее голову гордо демонстрирует как украшение это решительно не женское женское божество.

«Медузу» Караваджо воспроизводят снова и с...

«Медузу» Караваджо воспроизводят снова и снова, чтобы «обезглавливать» женщин-политиков. Здесь Медузе уподоблены Ангела Меркель и Хиллари Клинтон.

История о Медузе существует во множестве вариантов. Одна из широко известных версий изображает Медузу прекрасной женщиной, которую в храме Афины изнасиловал Посейдон, и Афина тут же превратила ее в наказание за святотатство (наказания заслуживает, заметьте, она) в чудовище с кошмарной способностью обращать в камень любого, кто посмотрит ей в лицо. Позже герою Персею выпала миссия уничтожить Медузу, и он обезглавил ее, глядя в свой полированный щит, как в зеркало, чтобы не смотреть ей в глаза. Отрубленную голову Персей сначала использовал как оружие, ведь даже мертвая она сохранила способность обращать в камень. А после подарил свой трофей Афине, которая закрепила его у себя на панцире (возможное толкование: избегай прямых взглядов на богиню).

Едва ли нужен Фрейд, чтобы увидеть в этих локонах-змеях скрытые притязания на фаллическое господство. В классическом мифе о Медузе превосходство мужчин подтверждается насильственным ниспровержением незаконной власти женщины. Именно в таком аспекте западная литература, искусство и культура снова и снова возвращаются к этому сюжету. Сочащаяся кровью голова Медузы — распространенный образ в произведениях искусства, зачастую сопровождающийся рассуждениями о способности художника изобразить объект, на который нельзя смотреть. Караваджо в 1598 г. подошел к этой теме необычно, написав, как считается, собственный портрет в виде отрубленной головы Медузы: крик ужаса, льющаяся кровь, еще шевелящиеся змеи. Спустя несколько десятилетий Бенвенуто Челлини изваял бронзового Персея, который и сегодня стоит на флорентийской площади Синьории: герой попирает ногами искалеченное тело Медузы, поднимая перед собой ее голову, из которой, как принято, струится кровь.

Примечательно, что это обезглавливание до сих пор служит символом сопротивления женской власти. Раз за разом в картину Караваджо вставляют лицо Ангелы Меркель. В одном из самых истеричных выпадов такого рода, в журнале Лондонской полиции, Терезу Мэй, в то время бывшую министром внутренних дел, назвали «мейденхедской Медузой». «Сравнение с Медузой, пожалуй, слишком сильное, — прокомментировала тогда газета Daily Express. — Мы все знаем, какая у миссис Мэй чудная прическа». […]

Можем ли мы рассчитывать на перемены, размышляя о том, что такое власть, в чем ее функции и как в ней участвовать женщинам? Вероятно, в какой-то степени можем. Меня впечатлило, что одно из самых влиятельных общественных движений последних лет, Black Lives Matter, основали три женщины. Подозреваю, что имена их известны немногим, но вместе они оказались силой, способной менять существующий порядок вещей.

Но ситуация в целом довольно неутешительна. Мы нисколько не приблизились к тому, чтобы поколебать те основополагающие представления о власти, которые отсекают от нее женщин, и обратить их к своей пользе.[…] Хотя я упорно возражаю против того, чтобы «Лисистрату» играли так, будто она написана о власти женщин, — возможно, именно так ее сегодня и надо играть. Несмотря на явное стремление феминисток в последние пятьдесят с лишним лет реабилитировать Медузу («Посмеяться с Медузой», как об этом говорит заглавие недавнего сборника эссе) — не говоря уже о том, что она изображена на логотипе Versace, — это никак не повлияло на то, что ее по-прежнему используют в травле женщин-политиков. […]