В 1918 году правила приема в вузы кардинально изменились: были отменены экзамены и плата за обучение. Доступ к образованию получили все граждане, достигшие 16 лет, независимо от социального происхождения — и в высшие учебные заведения хлынули абитуриенты. Кем они были, как выглядели, какие цели ставили и как хотели строить новую Россию, рассказал историк Александр Рожков. T&P публикуют отрывки из его лекции «Студенты и рабфаковцы 1920-х годов: социально-психологический портрет и черты повседневности», организованной галереей «На Шаболовке» объединения «Выставочные залы Москвы».

Трамплин в вуз

До революции в вузы могли поступить только выпускники классических гимназий, реальных и коммерческих училищ, духовных семинарий. Согласно дореволюционной статистике, в 1916 году среди студентов девяти престижных университетов треть составляли дети дворян и чиновников, остальные были из семей купцов, духовенства, мещан, казаков, зажиточных крестьян и прочих имущих групп населения. Существовал жесткий ценз для евреев: их должно было быть не более 3–5%.

Революцию в высшем образовании провозгласил декрет Совнаркома от 2 августа 1918 года, который отменял вступительные испытания, плату за обучение (позже ее вернули) и гендерное разделение. Декрет декларировал доступ в высшие школы для всех желающих, достигших 16 лет, но приписка, сделанная на нем рукой Ленина, гласила: «На первое место, безусловно, должны быть приняты лица из среды пролетариата и беднейшего крестьянства, которым в широком размере будут предоставлены стипендии».

В 1919 году по личной инициативе замнаркома просвещения Покровского появились рабфаки, хотя официально решение о создании сети рабочих факультетов было принято в 1920-м. Возраст зачисляемых на рабфак — от 18 до 30 лет (как исключение — до 35). Трудовой стаж — не менее 3–5 лет, обязательным было членство в партии или комсомоле.

Первоначально они учились 1–2, затем 3 года, а с середины 1920-х появился новый формат — вечерний рабфак, созданный специально для работающей молодежи (он стал быстро вытеснять дневной, так как многие хотели совмещать работу и учебу). Вступительные экзамены вначале не предусматривались; требовалось знание четырех арифметических действий и умение удовлетворительно выражать свои мысли письменно и устно — фактически это первый-второй класс начальной школы. Постепенно требования повышались, и в 1926 году ввели проверку по четырем предметам: русскому языку, математике, физике и обществоведению. Но вот что интересно: первоначально экзаменов не было и по окончании рабфака, и не было вступительных в вузы: рабфаковцы переходили в вуз по командировке — автоматически, гарантированно.

Рабфаки были объективно нужным новообразованием: широкой массе необразованной рабоче-крестьянской молодежи был необходим трамплин для поступления. Но к середине 1930-х годов, когда выросло поколение выпускников советских школ, рабфаки себя изжили.

Рабфаковка. Георгий Ряжский. 1927 год

Рабфаковка. Георгий Ряжский. 1927 год

«Москва», «пожилые», «бывшие»: как студенты говорили о себе

По социальному происхождению среди студентов можно выделить три группы: непролетарская молодежь из «бывших» и нэпманов, из рабочих, из крестьян. По месту проживания — городская и сельская молодежь, столица и провинция. По способу поступления (этот критерий хорошо проявляет их социально-психологические черты) — «командированные» по разнарядке, рабфаковцы и «конкурсники», или «второступенцы», те, кто окончил 9-й класс школы II ступени.

Выпускники школы-девятилетки могли поступать сразу в вуз, но их было крайне мало. Однако, искусственно увеличив партийно-пролетарскую прослойку среди студентов, власть столкнулась с очень низким уровнем подготовки специалистов. И в 1926 году Наркомпрос пошел на невиданный эксперимент — расширении свободного конкурса для тех, кто окончил среднюю школу. И хотя уже в 1928 году эту вольницу прикрыли, в 1926–1927 годах вузы получили мощный приток второступенцев.

Восстановить социальный портрет тогдашних студентов помогает дневник А. Закурдаевой, приехавшей из провинции и поступившей в московский медицинский вуз. Она писала (не обращайте внимания на слово «пожилой», тогда так могли сказать о студенте лет 25–30 лет):

«Прежде всего, „Москва“ отделилась от „провинции“. Затем „Москва“ разгруппировалась: образовалась группа рабфаковцев и группа „второступенцев“, причем вторая, в свою очередь, разбилась, выделив детей „спецов“ в отдельную группу. „Провинция“ потянулась за „Москвой“ и тоже пустила свои ветки. Рабфаковцы отмежевались от „второступенцев“, появилась группа фельдшеров, принятых без экзамена. Их человек 60, народ пожилой, солидный и очень угрюмый. Между основными группами и подгруппами рассеялись одиночки, главным образом ребята, приехавшие из далеких деревень, народ застенчивый, растерянный. Они бродят среди групп, не решаясь примкнуть ни к одной из них. Я тоже принадлежу к ним, хотя я и не из деревни. Я выжидаю и хочу примкнуть к той группе, которая будет хорошо спаяна и по социальным признакам для меня приемлема. Наверное, примкну к рабфаковцам, хотя, если говорить о спайке, то она что-то у них хромает».

А вот немного другая характеристика из книги, которую писал комсомольский активист. Сразу заметен другой язык. Вот как он классифицирует непролетарское студенчество по нескольким группам:

«Первая — близко стоящая к нам молодежь, наиболее революционная часть. Вторая — умная, хитрая, пронырливая буржуазная молодежь, пропущенная через годы революции, внешне нас поддерживающая, пристраивающаяся к нам, прикрывающаяся революционными фразами. Эта молодежь самая вредная, самая опасная, так как она проникает в наши ряды и обделывает свои делишки под нашим флагом. Третья, самая малочисленная группа, — отживающая интеллигенция. Правая буржуазно-мещанская молодежь, неспособная к жизненной борьбе, ударившаяся в панику, занимающаяся богоискательством и организующая кружки баптистов, евангелистов, толстовцев и пр. Есть еще небольшая группа интеллигенции, которая живет припеваючи, ни о чем не думает, устраивает балы, развратничает и т. д.».

Был еще один критерий классификации — социально-классовый. Примерно 10–15% студенчества составляла партийно-комсомольская часть, которая условно делилась на «активистов» (они поступали в вузы ради карьеры, и главным для них была не учеба, а общественная работа) и «академиков» (их тоже интересовала карьера — но в качестве специалистов, преподавателей, ученых). Остальные 85–90% составляли две большие группы: «мужики» и «жоржики».

Студенты Кубанского рабфака у стенгазеты. ...

Студенты Кубанского рабфака у стенгазеты. РГАКФД. 1928 год

Окультурить пролетария: «мужики»

Обобщенно «мужики» — это и есть пролетарская, рабоче-крестьянская часть студенчества, туда входили и рабфаковцы.

Они обращались друг к другу либо «товарищ», либо на «ты», одежду носили пролетарскую, в речи преобладала матерщина — и у многих такие манеры были показными.

Даже некоторая часть новой интеллигенции, дети «бывших», пытались усвоить повадки «мужиков» — но «мужики», видя в них опасную прослойку с отнюдь не пролетарской психологией, их отторгали.

Некоторые профессора, надо признать, к «мужикам» относились предвзято, разговаривали высокомерно, зачастую не скрывая негативного отношения. Студенты это, естественно, чувствовали, но тяга получить от этих профессоров необходимые для карьеры знания, стремление стать культурными «новыми» людьми (именно в 1920-х родился термин «окультуривание») перевешивала, и они терпели все унижения. Когда читаешь об этих студентах, поражает, насколько сильна была у них, имевших очень низкий начальный уровень знаний, тяга к учебе.

На эту тему есть прекрасный дневник С.Ф. Подлубного, молодого юноши из семьи «лишенца». Термин «враг народа» тогда еще не существовал, но принадлежность к семье «лишенца» уже была стигмой и крестом на карьере: дети «лишенцев» не имели права поступать в вузы, школы не могли выдавать им аттестаты зрелости. Подлубному повезло: директор школы все-таки выписал ему аттестат об окончании семи классов, — но лишь при условии, что тот уедет. Молодой человек сначала перебрался к родителям в Архангельск, а в 1930 году уехал с матерью в Москву.

ФЗУ
Школы фабрично-заводского ученичества — профессионально-технические школы, действовавшие при крупных предприятиях. Принимали молодых людей 14–18 лет, имеющих начальное образование. Обучение длилось 3–4 года; программа включала общеобразовательную подготовку.

Чтобы встроиться в городскую жизнь, Подлубному пришлось скрывать социальное происхождение и поступить в ФЗУ издательства «Правда». Его дневник — саморефлексия человека, который на протяжении более 10 лет сам себя ломал и создавал заново, целенаправленно превращаясь из крестьянина в горожанина, культурного человека (и впоследствии сделал неплохую карьеру).

Студент-пролетарий четко знал, для чего идет в вуз: в то время единственными доступными каналами вертикальной социальной мобильности были комсомол (туда принимали узкий слой молодежи), партия (туда принимали еще меньше), Красная армия — и вуз, после которого можно было стать начальником или специалистом.

Еще одна заметная черта пролетарских студентов — доносительство. Доносы писали на «жоржиков», которых считали классовым врагом, — к 1929–1930 годам количество таких доносов увеличилось, а их содержание стало классово нетерпимым.

Студенческий коллектив быта Пироговского общежи...

Студенческий коллектив быта Пироговского общежития 1-го МГУ на экскурсии. РГАКФД. 1930 год

Опасная прослойка: «жоржики»

Практически полная противоположность «мужиков» — студенты из «бывших».

Совбуры
«Советская буржуазия» — крупные начальники, руководители трестов, синдикатов, всевозможных госкорпораций и предприятий с очень большими доходами.

Обращались друг к другу вежливо — на «вы» или «коллега», но не «товарищ». Речь безукоризненная, многие знали по несколько иностранных языков. Одежда аккуратная — не обязательно богатая (в те годы большинство одевалось демократично, если не считать «совбуров», нэпманов и богему), но чистая и глаженая. Классовым вызовом и особой гордостью были элементы дореволюционной студенческой формы — фуражки, кокарды, мундиры и шинели, которыми «жоржики» отделяли себя от «мужиков».

В отличие от пролетариев, которым предоставлялись места в общежитии, студенты-«жоржики» жили либо в семьях, либо, если уезжали в другие города, в съемных комнатах или квартирах. У них была частная жизнь, которая происходила отдельно от коллектива.

«Жоржики» поступали в вузы ради духовного самосовершенствования. На карьеру им рассчитывать не приходилось (некоторые «жоржики» мимикрировали под «мужиков», но не всегда успешно) — чтобы выжить, надо было смириться и молчать. Для них высшее образование было моральной ценностью.

«Жоржикам» часто были свойственны душевные метания между «русскостью» и «советскостью»: многие, по духу будучи республиканцами, положительно восприняли революцию (особенно Февральскую), но после Гражданской войны и террора увидели другой мир — неприглядного малообразованного партийного чиновника, пришедшего в том числе и в образовательную среду. Оставаясь русскими патриотами, не могли принять насаждение «советскости», противоречившее революционным идеям и прежним иллюзиям. В конце концов кто-то занимал одну сторону, кто-то другую, кто-то оставался на распутье.

Принципиальной чертой «жоржиков» было отношение к доносительству как к тяжкому греху — позорным считалось донести начальству не только на товарища, но и на классового врага.

Совместная учеба в вузе невольно сближала два этих студенческих полюса, причем диффузия порой была очень заметна и несколько комична. Интересно наблюдать, как «мужики»-пролетарии, посидев несколько лет в одной аудитории с «жоржиками», начинали одеваться аккуратнее: со второй половины 1920-х на фотографиях бывает трудно понять по одежде, где «мужики», а где «жоржики». «Мужики» стали массово носить европейские костюмы, сорочки и галстуки, в то время как «жоржики» не считали зазорным переодеться в демократичные толстовки или даже «юнгштурмовки» — униформу рабфаковцев и комсомольцев.

Занятие в зоологическом кабинете МГУ. РГАКФД

Занятие в зоологическом кабинете МГУ. РГАКФД

Проверка успеваемости: студенческие чистки

Первым направлением пролетаризации студенчества было командирование политически благонадежной молодежи: с 1922 года для поступления в советский вуз требовалась справка о политической лояльности, которую подписывал местный орган ГПУ-ОГПУ. Второе направление — расширение сети рабочих факультетов. Третье — чистки вузов от «жоржиков» и политически неблагонадежных студентов.

«Великий перелом»
Термин, которым И. В. Сталин характеризовал переход от НЭПа к индустриализации.

Можно насчитать четыре волны массовых чисток в 1920-х. Первая — 1921–1922 годы, когда чистки начинались, как правило, с политической кампании («философский пароход», или процесс против левых эсеров). Вторая — 1924 год, борьба с троцкистской оппозицией уже внутри партии. Третья — плавное продолжение второй: тех, кого не вычистили в 1924-м, дочистили в 1925-м. Последняя волна — 1929 год — совпала с чисткой госаппарата по всей стране, когда Сталин провозгласил «великий перелом».

Чистки были централизованными, происходили по всей стране: решения нередко принимались на уровне ЦК партии, а Наркомпрос давал циркуляры вузам. В каждом вузе создавались комиссии по чистке, председателем которой мог стать полуграмотный рабочий, назначенный Главпрофобром или уполномоченным Наркомпроса. В комиссию входили представители правления вуза, губкома партии, комсомола, губпрофсовета (тот же Маленков прославился руководством чисткой троцкистов в МВТУ).

Открыто подобные кампании «чисткой от враждебных элементов» не называли, истинные цели маскировались. Первая чистка, например, называлась «перерегистрацией»: комиссии по чистке тщательно проверяли личные дела студентов, их происхождение, запрашивали информацию у местных органов ГПУ-ОГПУ, партийных организаций. Решение об исключении принималось простым поднятием руки.

Чистку 1924 года назвали «академической», то есть проверкой успеваемости. В реальности по этому критерию следовало бы вычистить большую часть пролетариев — на деле же вычистили массу «жоржиков». Студенты заполняли подробные анкеты на 5–6 страниц с вопросами о том, чем занимался студент во время революции, служил ли в царской, Белой или Красной армиях, участвовал ли в боях и т. п. Информацию об исключении распространяли по другим вузам, чтобы этих студентов больше никуда не приняли.