Слово «идентичность» постоянно встречается, когда речь заходит о национальных вопросах, но на деле относится почти ко всем сферам гуманитарного знания. Борется ли этот термин с консервативной политикой, как гибридные идентичности меняют поп-культуру и почему статус человека требует доказательств, обсудили преподаватель магистерской программы «Международная политика» МВШСЭН Марк Симон и научный сотрудник Института философии РАН Даниил Аронсон на дискуссии, организованной Еврейским музеем и проектом Science.me. T&P законспектировали главное.

Марк Симон

Кандидат политических наук, доцент кафедры политических и правовых учений, преподаватель магистерской программы «Международная политика» МВШСЭН

Даниил Аронсон

Кандидат философских наук, научный сотрудник Института философии РАН

«Идентичность» в политике и аналитике

Марк Симон: В повседневности смысл термина «идентичность» вроде бы не вызывает сомнений: все должны обладать какой-то идентичностью. Однако есть два варианта употребления этого понятия.

Первый — язык политической практики, в котором оно используется где-то с середины 1990-х годов. Когда политики говорят об идентичности, их задача — убедить, что каждая группа, к которой они обращаются, обладает особой общностью и солидарностью, а внутренние различия значения не имеют.

Второй — язык теории. Но когда мы пытаемся понять, что это слово объясняет нам о социальных или политических отношениях, выясняется, что семантически оно очень перегружено. У американского социолога Роджерса Брубейкера есть важная статья «За пределами идентичности» (она вошла в сборник его работ «Этничность без групп»). Брубейкер говорит, что сам термин «идентичность» начинает активно фигурировать в языке социальной теории в США в 1960-е годы и оттуда приходит в политику. В результате аналитический и повседневный языки становятся практически неразличимы. Но в конце 1980-х — начале 1990-х годов начинается борьба за «идентичность»: появляется сразу несколько работ, в которых это понятие переосмысляется.

Брубейкер считает, что есть две группы трактовок «идентичности». Одну можно назвать жесткой, или эссенциалистской (от англ. essence — «сущность»): предполагается, что у каждого человека идентичность предопределена, присуща ему изначально как представителю некой группы, даже если он этого не осознает. Мне кажется, в российском политическом языке доминирует именно этот подход.

У нас национальная идентичность предполагает, что человек действует определенным образом вследствие своей этнокультурной сущности.

Вторую группу трактовок Брубейкер называет мягкой, или конструктивистской, — этот язык говорения об идентичности сформировался к 1990-м годам. Согласно таким подходам, человек живет в некотором новом социальном и информационном пространстве, принадлежит многим социальным мирам, и в зависимости от контекста его представление о себе все время трансформируется. Идентичность — это что-то флюидное, гибкое, пластичное, неуловимое — некоторый набор категорий, язык, который не отражает то, что в человеке уже есть, а работает перформативным образом. Человек изначально не думает, что у него есть какая-то идентичность, но, принимая некоторый язык, начинает себя определенным образом осознавать.

© stocksnapper

© stocksnapper

Идентификация vs. идентичность

Марк Симон: По мысли Брубейкера, проблема в том, что, даже если мы используем мягкую трактовку, все равно неясно, что мы узнаем благодаря понятию «идентичность». Он предлагает найти другой, более нюансированный теоретический язык. Он выдвигает понятие «идентификации», которое пришло из психологии и использовалось в социальных науках еще до «идентичности».

Идентификация — отглагольное существительное, которое подразумевает процесс — говорит, что идентичность — не готовая сущность, а то, что рождается во взаимодействии между людьми. Идентификация позволяет проследить, как некоторые идентичности кристаллизуются, обретают плоть.

Государство любит категоризировать население по национальным, расовым и гендерным признакам. Брубейкер предлагает проанализировать этот процесс и реакцию граждан на такое разделение. Всегда ли эти категории нейтральны? В каких случаях они приобретают негативное значение? Когда люди не согласны войти в категорию, которую им предлагает государство? Исследователь считает, что всегда найдутся группы, которые предложат другую систему категоризации вместо доминирующей, — это и есть суть политического процесса. Когда в США понятие «blacks» по ясным причинам несло негативные коннотации, в 1960-е годы его пытались переозначить, придумав движение «Black is beautiful».

Брубейкер предлагает еще ряд терминов (в том числе «самопонимание» и «самопрезентация»), которые показывают, что идентификация — это не просто соотнесение себя с разными группами. Она имеет социальный и политический характер, укоренена в практиках. Он очень убедителен, но почему-то сегодня большинство исследователей не отказываются от понятия «идентичность». Наверное, несмотря на всю проблемность, слово сохраняет эвристический смысл.

Даниил Аронсон: Мне кажется, этому есть достаточно простое объяснение. Термин «идентификация» не может заменить термин «идентичность», он его только дополняет. Если идентификация — процесс, который осуществляется бюрократическими силами или какими-то другими институтами, то что производят эти институты в результате данного процесса? Как раз идентичности.

Что такое политика идентичности

Даниил Аронсон: Термин «идентичность» хорош тем, что сам себя немного разоблачает. Когда мы говорим об идентичности, то уже подразумеваем результат определенного социального процесса. Если мы хотим бороться с такими эссенциалистскими политическими доктринами, как расизм или национализм, нужен язык, который будет гораздо сложнее трактовать представления о «естественности». Когда мы говорим, что, кроме пола, есть гендер, а гендер — это социально сконструированная идентичность, то слово «идентичность» выполняет роль волшебной палочки, которая разгоняет туман мнимого эссенциализма. Поэтому среди сфер, на которые распространяется слово «идентичность», можно выделить прогрессивную политику, которая не исходит из того, что существуют какие-то природные данности и из них автоматически следуют некоторые политические меры.

Можно сколько угодно обсуждать биологические основания того, что мужчины в среднем выше или сильнее женщин. Но как только мы заявляем, что из этого следует определенная политика, то уже используем слова «мужчины» и «женщины» в качестве идентичностей.

Когда мы говорим, что какой-то факт социально значим, он перемещается в другое поле, где вещи сконструированы с помощью социальных ритуалов, институтов или процессов.

В качестве примера я возьму слово «человек» — кажется, что его нельзя обозначить как идентичность, что это предельное понятие. Все мы люди, это самоочевидно, и из этого никакой политики не следует. На самом деле это понятие тоже часто выступает как социально сконструированная идентичность.

В 1948 году была выпущена Всеобщая декларация прав человека, которая прописывает права, присущие всем людям. В ней сказано, что каждый человек имеет право на убежище в других странах, если его преследуют на родине. В декларации нет ни слова о том, как именно происходит реализация этого права, — это прописано в других международно-правовых документах (например, в принятой тремя годами позже Конвенции о статусе беженцев).

В последние годы режима Каддафи Европейский союз пытался сотрудничать с правительством Ливии, чтобы оно по возможности удерживало беженцев из Африки для контроля их потока в Европу. Но Ливия на тот момент не подписала Конвенцию о статусе беженцев, и люди, оказавшиеся там, не смогли подать документы на получение убежища. По сути, они не смогли совершить действия, по которым современное право могло бы определить их как людей.

Политика идентичности — это когда меньшинства борются не за свои права, а за то, чтобы возникли социальные процедуры и институты, которые позволили бы им идентифицироваться другим образом.

Грубый пример: женщины — это не те, кто стоит у плиты и готовит борщ, а те, кто автономно располагает своим телом и может голосовать.

© ia_64

© ia_64

Проблемы мультикультурализма

Марк Симон: Сторонники политического либерализма в конце 1980-х — начале 1990-х годов считали, что права должны быть нейтральными по отношению к гендеру, культуре и т. д., — то есть равенство не должно зависеть от идентичностей. Но дискуссия в нормативной политической теории показала, что такая нейтральность невозможна, и разные исследователи заговорили о том, что мы не можем быть нечувствительными ко многим запросам на признание. Например, в случае американских индейцев, которых притесняли и для которых принятие их как особой группы имеет фундаментальную ценность. Но прогрессивные меры в этой области тоже влекут за собой новые проблемы.

В Канаде в 1971 году приняли акт о мультикультурализме. Выяснилось, что если мы предоставляем индейским замкнутым комьюнити некоторую автономию и возможность самим определять, кто они есть, это совершенно не значит, что такая ситуация породит дальнейшую терпимость и толерантность. В этих сообществах могут не соблюдаться права женщин, эти комьюнити могут оказаться закрытыми по отношению к внешним людям и смешанным бракам.

Когда мы пытаемся сделать прогрессивный жест и приписываем индивидов к какой-то идентичности, наделяем их правами или привилегиями в соответствии с этой идентичностью, мы лишаем их самостоятельности.

Идентичность через дефис

Марк Симон: Понятие идентичности — производное от культуры. Представитель cultural studies и постколониальный теоретик Пол Гилрой считает, что есть два представления о культуре: первое воспринимает культуру как нечто статичное и целостное, второе — как некий бриколаж, динамическое явление, которое часто оказывается слепленным из осколков совершенно разных феноменов.

В дискуссиях 1970–80-х годов по поводу мигрантов часто использовали понятие «кризис идентичности», подразумевающее, что человек отбился от одного сообщества, не прибился к другому и оказался где-то между. В 1990-е на смену этому понятию приходит «гибридность» — принадлежность сразу нескольким мирам. В английском языке есть термин «hyphenated identity» — «идентичность через дефис»: афроамериканец, британский афрокарибец, немецкий турок.

Ризома
Способ организации целостности, который отменяет строгую структуру, иерархию и линейность. Жиль Делез и Феликс Гваттари сравнивают ризому с запутанным корневищем, не имеющим главного корня. Словом «ризома» также часто описывают горизонтальную структуру интернета.

Что такое «черная культура»? Кому принадлежит хип-хоп? Напрашивается тривиальный ответ: это американское явление. Но в хип-хопе изначально были ямайские мотивы, впитавшие влияние музыки Нового Орлеана, на которую, в свою очередь, повлияла культура Западной Африки. Это бесконечно циркулирующая система, столкновение разных потоков — ризома.

Гилрой говорит, что черная культура — это особая телесность, сопротивляющаяся колониальной власти. В антропологии такая ситуация обозначается понятием «лиминальность» — это положение, когда ты вырван из контекста, тебя не признают в качестве равного. В этом смысле черная культура впитывает в себя элементы европейской традиции, но дает определенный ответ на ситуацию исключения.

Такое двойное сознание — практически ситуация шизофрении: ты афроамериканец, но все время пристыжен белым, который сидит в тебе и смотрит на тебя как на Другого.

Говоря об этом, Гилрой ссылается на афроамериканского теоретика Уильяма Дюбуа. По мысли последнего, из этой шизофрении позволяет выйти музыкальная, недискурсивная практика, когда для того, чтобы выразить что-то собственное, используется внешняя культурная форма. Например, тувинская группа «Ят-Ха» в конце 1980-х — начале 1990-х играла тяжелый рок и блюз — тем не менее это была очень тувинская музыка: через контркультурное высказывание музыканты умудрились вернуть себе «тувинскость», сильно редуцированную советскими культурными практиками.

В колониях, особенно английских, рабам было запрещено вербально коммуницировать: колонизаторы боялись, что поднимется бунт. Часто выходом из этой ситуации было донесение какого-то сообщения через пение и музыку. Так в черной культуре появился жест умолчания, шифрования послания. Отсюда противоречие, которое особенно ярко проявляется в афрокарибских стилях: внешне музыка может показаться веселой и жизнерадостной, но в глубине она несет трагическое содержание или даже содержит политические высказывания, которые не считывает внешний наблюдатель.