Принято считать, что Петр I не любил Москву и мало о ней забо­тился. На деле же он стремился преобразовать город, не разрушая его и регулируя мельчайшие детали быта: распоряжался, например, чтобы продавцы калачей носили белые кафтаны, и законом закреплял типы ворот и сара­ев. T&P публикуют отрывок главы из книги искусствоведа, номинанта премии «Просветитель» Дмитрия Швидковского «От мегалита до мегаполиса: Очерки истории архитектуры и градостроительства» — о том, как с течением времени менялась московская городская среда.

Москва: триумфы и унижения минувших веков

Историческое наследие архитектуры Москвы передает с достойными удивления достоверностью и полнотой национальное своеобразие народов России. В нашей истории художественный облик Москвы выражает особенности русского характера, возникшие в ходе веков. Столица легко отдавалась естественному течению жизни страны. Если же перемены навязывались насильно, то она сопротивлялась им с непобедимым упорством, растворяя новшества в своем обилии и сумятице.

Ни Грозный царь, ни император Петр Великий не смогли преобра­ зовать город по своей воле, сломить силу московских традиций. Один уехал в опричную Александрову слободу, другой основал Петербург. Больше них в изменении города преуспели больше­ вики. И все же вплоть до последних дней казалось, что не разо­ рвалась связь времен, несмотря на разрушения, смерти и строй­ ки, и в памяти Москвы остается зримой «вся судьба России».

Русь малют, иванов, годуновых —

Хищников, опричников, стрельцов,

Свежевателей живого мяса —

Чертогона, вихря, свистопляса —

Быль царей и явь большевиков, —

Максимилиан Волошин, из стихотворения «Северо-­Восток». Средневековая Москва неповторимо отличалась от западных и от восточных городов. Она равно поражала англичан време­ни Шекспира, прибывавших ко двору Ивана Грозного, и чле­нов персидских посольств, приезжавших к Борису Годунову. Средневековье создало ясную радиально­кольцевую планировку Москвы, с кольцами старинных укреплений и радиусами дорог, впоследствии ставших магистралями. Соединяющие их переул­ки составляют грандиозную сеть, покрывающую город, — тоже важнейшая из черт, оставшихся от Средневековья. В средневе­ковую эпоху Москва пережила влияние Ренессанса, который по­пал в Россию вместе с воспитанной в Риме невестой Ивана III, наследницей византийского трона Софией Палеолог.

В Москве ХV и начала ХVI века работало больше строителей, родившихся в ренессансной Италии, чем во Франции или Англии.

Москов­ская культура соприкасалась с Ренессансом в период высоко­го национального подъема, когда город становился столицей великого царства. Наша архитектура не могла тогда воспринять формы итальянского искусства, но в ней возник творческий по­рыв возрожденческой мощи, импульсы которого на протяжении столетий ощущались в художественном облике Москвы. Цер­ковь Вознесения в Коломенском, собор Василия Блаженного или церковь Троицы в Никитниках были построены в формах, соединявших традиции Запада, Востока и России.

ХVII век отчетливо запечатлен в памяти сегодняшнего города. Он стал в его архитектуре последним этапом развития тради­ций московского зодчества накануне восприятия им особенностей западного искусства Нового времени. Это столетие хо­чется назвать самым русским периодом в развитии архитектуры Москвы. Тогда уже стал затихать в ней византийский импульс и еще не победили европейские вкусы. Память московской архитектуры говорит о расцвете русской традиции накануне эпохи Петра Великого, о накоплении силы, необходимой для рывка вперед. […]

Кремлевские башни. Открытка. 1890-1905 годы

Кремлевские башни. Открытка. 1890-1905 годы

С восшествием на престол Екатерины II наступило в России вре­мя Просвещения в его европейской форме. По плану Николя Леграна 1775 года вместо колец укреплений в Москве появи­лись бульвары. Кремль решено было перестроить по проекту Василия Баженова, превратив его в самый грандиозный в Евро­пе ансамбль в духе классицизма. К счастью, это не состоялось, и древний облик сердца Москвы прожил еще полтора столетия. Классицизм был избран императрицей в качестве официально­го стиля городской застройки, обязательного для всей России, в том числе и для Москвы. Однако екатерининская Москва ис­чезла в пламени пожара 1812 года. Столица возродилась с не­обычайной быстротой. Возникла Москва ампирных особняков Афанасия Григорьева, Доменико Жилярди, Осипа Бове — камерных, уютных, с небольшими белыми колоннами на фоне темно­желтых стен. Теперь уже в полной мере это был «город классицизма». Недаром говорится о Москве в грибоедовском «Горе от ума»: «Пожар способствовал ей много к украшенью».

В 1917 году, в момент Октябрьской революции, Москва была од­ним из самых красивых и необычных городов мира, поражавших путешественников и своим обличием, и образом жизни. Нам нелегко сегодня даже представить ее себе во всем тогдашнем ве­ликолепии.

Мы долго жили тем наследием, что было оставлено ХIХ столети­ем: читали романы, сидели на бабушкиных креслах, сохраняли бронзовые подсвечники и массивные, давно сухие чернильни­цы. Мысли и чувства, рожденные тем веком, привычно на­полняли нас, выживая, несмотря на все перемены, и проявляя стойкость при самых жестоких ударах. Именно они позво­лили сохранить в Москве память о русских традициях даже в советское время.

Говорят о «сорока сороков» московских церквей. «Сорок» — это условное обозначение группы храмов (в ней могло быть и мень­ше, и больше четырех десятков), находившихся в ведении одного из священников, призванного следить за порядком, и имено­вавшихся «благочинным». И все же церквей и часовен в городе было больше тысячи. Поскольку уже три века в моде было пя­тиглавие и почти везде имелись колокольни, то в силуэте города поднимались многие и многие сотни вертикалей, к которым нужно прибавить еще и увенчанные двуглавыми орлами высо­кие башни Кремля.

«Я побывал в четырех из пяти частей света… но чего-либо подобного московскому Кремлю я никогда не видел. Я видел прекрасные города… но Москва — это нечто сказочное… Я никогда не представлял себе, что на земле может существовать подобный город: все кругом пестреет зелеными, красными и золочеными куполами и шпилями. Перед этой массой золота в соединении с ярким голубым цветом неба бледнеет все, о чем я когда-либо мечтал», — пи­сал Кнут Гамсун в книге «В сказочной стране», опубликованной им на родине, в Норвегии, в начале 1900-­х годов.

Кремль был много более пышным, чем сегодня. В ХХ веке он утра­тил древнейшую церковь Спаса на Бору, патриарший Чудов монастырь и Вознесенский монастырь с собором, где хорони­ли великих княгинь и цариц, а также церковь Св. Екатерины, стоявшую неподалеку от Спасских ворот. Кстати, до революции разрешалось въехать в своем экипаже в Боровицкие ворота, а из Спасских — выехать.

Памятник героям Плевны. Открытка. 1890-1905&nbs...

Памятник героям Плевны. Открытка. 1890-1905 годы

«Кремль, заключенный в огромную зубчатую стену, откуда сотни куполов выступают, точно шеи и клювы золотых птиц, тянущихся к свету, остается в моих глазах самой красивой из всех встречающихся в действительности феерий… Ясно, что люди, привыкшие видеть так много причудливой и как бы сверхъестественной красоты, должны стремиться, чтобы продолжить ее…» — писал Эмиль Верхарн, великий бельгийский поэт, по­сетивший Москву в 1914 году, в очерке «Московские воспоми­нания».

Москва в начале ХХ века буквально утопала в зелени садов, бульва­ров, незастроенных холмов и заливных лугов по берегам реки. Бульварное кольцо, к счастью, сохранилось, но сегодня нам трудно представить себе, что Садовое кольцо недаром так назы­валось. На нем тоже кое­-где были устроены бульвары, например Новинский. В большей его части сады шли по краям широкой полосой, обрамляя проезжую часть, и почти все они оказывались разными, что создавало особую живописность — они принад­лежали выходившим к кольцу владениям. Не говоря уже о са­дах особняков Замоскворечья или арбатских переулков, нужно вспомнить, что даже сменившие небольшие домики много­этажные доходные здания обладали своими садами с сиренью, клумбами цветов летом, а зимой — ветвями деревьев, как будто специально предназначенными для украшения инеем.

«Земля трескается ото льда, и дороги покрываются алмазными и радужными бликами, ветви… деревьев отягощены снегом и похожи на длинные хвосты белых павлинов, спускающиеся до земли…» — писал Эмиль Верхарн в своих «Московских воспомина­ниях».

Еще были живы перед революцией традиции московского быта. Вспомним о многочисленных крестных ходах и колокольном звоне. Трудно описать легендарные гастрономические совер­шенства московской кухни: от кулебяк «на четыре угла» (в ка­ждом — другая начинка) до сладкой, украшенной цукатами гурьевской каши, настоящий рецепт которой, по всей видимо­сти, утерян. Нельзя не сказать о рынках, разбросанных по всему городу и создававших такие насыщенные торговые простран­ства, что несмотря на недавно наступившее изобилие нелегко себе представить московские рынки начала ХХ века.

«…Какой же великий торг! Широкие плетушки на санях, — все клюква, клюква, все красное. Ссыпают в щепные короба и ведра, тащат на головах… А вот и медовый ряд. Пахнет церковью, воском… Тысячи саней, рядами. Мороженые свиньи — как дрова лежат на версту… А там — гусиный, куриный, утки, глухари, тетерки… И без весов, поштучно больше…» — вспоминал Иван Сергеевич Шмелев в книге «Лето Господне».

Памятник Александру Пушкину и Страстной мо...

Памятник Александру Пушкину и Страстной монастырь. Открытка. 1890-1905 годы

Москва отнюдь не была косным городом и только лишь ци­таделью русской традиции. Напротив, в архитектуре древ­ней столицы было больше, чем в императорском Петербурге, художественной свободы. Московские особняки оказывались, на мой взгляд, не в пример изысканнее петербургских, и в этом сказалось влияние театрального искусства — Художественного театра, Мамонтовской и Зиминской опер. Театральная мифоло­гия проникала в Москве в оформление особняков негоциантов, дававших деньги художникам, режиссерам и издателям жур­налов, посвященных современному искусству. Таких сказочно художественно­насыщенных жилищ, где царствовало искусство Серебряного века, как дом Морозовой на Спиридоновке или особняк Рябушинского на Никитской, не было в Петербурге. Даже работы первостепенных мастеров модерна — Ф. Лидваля или А. фон Гогена — в Северной столице оказывались сдержан­ нее, как-­то суше, чем московские произведения Ф. Шехтеля.

Спустя девять лет после революции Федор Шехтель умер — то ли от голода, то ли скорее от горя. Ему невозможно было перене­сти гибель той архитектурной культуры великого города, кото­рой он посвятил жизнь.

После переезда в Москву в 1918 году большевистского правительства город изменился мгновенно, чтобы уже никогда не стать таким, каким он был в благословен­ное начало ХХ века.

«Не угодно ли — калошная стойка. С 1903 года я живу в этом доме и вот в течение этого времени до… 1917 года не было ни одного случая — подчеркиваю красным карандашом, ни одного — чтобы из нашего парадного… пропала бы хоть одна пара калош… В марте семнадцатого года в один день пропали… все калоши… и самовар у швейцара», — писал Михаил Афанасьевич Булгаков в повести «Собачье сердце».

В двадцатые годы родились сразу две Москвы. Одна — город пе­ренаселенных, «уплотненных», бывших «буржуазных» квартир, которые заполнили жители разоренной провинции и деревни. Здесь возник «мир» нищеты и бытового неустройства, где керо­синки приходилось ставить на бюро из красного дерева, и чад готовившейся (если она была) пищи поднимался к висевшим над примусом портретам предков. Постепенно жизнь в «коммуналь­ной квартире» превратилась в законченный тип бытовой культу­ ры, а сама она — в архитектурный феномен, пример деградации жилого пространства, не часто встречавшийся в мировой исто­рии, разве что после захвата варварами античных городов.

Но существовала одновременно и другая архитектурная Москва, вписавшая не менее яркие страницы в историю зодчества, чем Афины эпохи Перикла или Виченца времени Палладио. Столи­ца РСФСР стала общепризнанной столицей искусства авангар­да. И сегодня, когда прославленные зарубежные зодчие приезжа­ют в Москву, они в большей степени стремятся увидеть здания клубов и собственный дом Константина Мельникова, чем даже соборы и церкви Кремля. В наследии архитектуры московско­го авангарда ярче, чем в любом другом городе мира, отразилось освобождение чистой формы от вековых оков тектонических традиций. В нем и сегодня может сохраниться залог будущего развития строительного искусства. Особенно если нам удастся спасти хотя бы основные памятники 1920-­х годов от уничтоже­ния и перестроек, чего печальная судьба того же дома Мельнико­ва или дома­ коммуны Наркомфина нам пока не обещает.

Следующее радикальное изменение образа Москвы наступило в сталинское время, когда перемены приняли характер не аван­гардных экспериментов, а тотального преобразования города. История архитектуры в это время оказывается еще более проти­воречивой, чем в предшествующий период первых послерево­люционных десятилетий. Мы слишком много тогда потеряли: более четырех сотен церквей, многие монастыри — Страстной, Симонов, Новинский, тысячи особняков и почти все сады, за исключением крупнейших парков. Еще более существенным стало изменение масштаба городского пространства, особенно ярко отмеченное превращением Тверской в широкую и помпез­ную улицу Горького и уничтожением бульваров Садового коль­ца. Совершенно иным стал силуэт города, утратившего боль­шинство вертикалей взорванных церквей и колоколен.

Всесоюзная сельскохозяйственная выставка. Павил...

Всесоюзная сельскохозяйственная выставка. Павильон «Сибирь». архитектор В.А. Ершов. 1939-1940 годы

Однако сталинская архитектура Москвы была в то же время по­следним великим взлетом классицизма в развитии мирового зодчества. Перед нею отступают безлико­парадный американ­ский федеральный стиль и более поздние «здания с колоннами» западных постмодернистов. Советский классицизм сохранил не­обычайную одаренность российской художественной культуры первой половины ХХ века, и лучшие произведения Ивана Жол­товского или Георгия Гольца столь же ярко передают свою эпоху, как и произведения авангардистов. Не менее важно и то, что, несмотря на идеологический диктат власти, архитекторы Москвы 1930–1950­-х годов держали высоко планку профессионализма. Генеральный план города 1935 года заложил рациональную осно­ву столичной Москвы и долго, практически до конца советской эпохи, несмотря на создававшиеся новые планы, оставался осно­вой пространственной структуры города ХХ века.

Более страшный удар по художественному своеобразию Москвы был нанесен хрущевской «оттепелью». Прежде всего вследствие обновления коммунистической утопии после падения «куль­та личности». Исторический город утонул в панельных ново­стройках, занявших многократно большую площадь, чем Мо­сква начала ХХ столетия. В социальном смысле индустриальное домостроение сыграло положительную роль, преодолев ужас «коммуналок». При существовавшей в 1960-­х годах концентра­ции населения в Москве вряд ли был выход более быстрый и де­шевый. На этом фоне невероятно возрастала роль исторического центра, но еще острее вставал вопрос, как он должен измениться с приближением коммунизма, наступление которого было обе­щано Хрущевым в ближайшие десятилетия.

При такой нацеленности в будущее памятники прошлого не могла ожидать оптимистическая судьба. Новое в исторической Москве должно было стать прообразом грядущих победоносных перемен. И Кремль вновь подвергся варварскому вмешательству при появ­лении Дворца съездов. Зарядье, один из старейших районов горо­да, было раздавлено «крупнейшей в мире» гостиницей «Россия». Лучшую часть арбатских переулков смел проспект Калинина.

Не менее опасной оказалась и номенклатурная перестройка цен­тра города, которая не афишировалась, но заползала едва ли не во все самые уютные уголки Москвы. Это началось в тех же арбатских переулках, сначала скромно — с малоэтажных и почти неприметных зданий. С развитием брежневского ре­жима элитные дома из светлого кирпича превратились в «баш­ни» и стали быстро увеличиваться в числе. По своему харак­теру, замкнутому и неприступному, эти здания явили собой прямую противоположность обжитым коммуналкам «арбат­ских дворов», миф о которых создала московская поэзия Була­та Окуджавы.

Столица СССР подошла к моменту распада советской империи огромным, в основном новым, за счет дальних районов, горо­дом со все еще неплохо сохранившимся историческом центром. К этому присоединились архитектурные памятники ХХ столе­тия: постройки модерна, советского авангарда и сталинского классицизма — зримые воспоминания самого победоносного и гибельного века российской истории. Соединение градостро­ительных структур и построек древних эпох в пространстве, рожденном советской жизнью, и наиболее ярких зданий ХХ века создало новое своеобразие Москвы, неповторимое и впечат­ляющее. Конец советской эпохи, как вcякий рубеж огромного исторического масштаба, оставил архитекторам и всем тем, кто должен был определить дальнейшее развитие Москвы, больше во­просов, чем ответов. Сможет ли столица новой России приобре­сти облик западного города? Не лучше ли попытаться найти свой архитектурный путь? И едва ли не главная проблема — помогут или помешают этому подлинные следы восьми веков, которые прожила Москва?