30 октября в России прошел день памяти жертв политических репрессий. В нескольких регионах России, в том числе у «Стены скорби» на проспекте Сахарова в Москве, впервые устроили акцию «Колокол памяти», где присутствовали чиновники и официальные лица. За день до этого у Соловецкого камня на Лубянке прошла акция «Возвращение имен» — тысячи москвичей читали имена людей, которых расстреляли в период сталинского террора. Мэрия Москвы пыталась перенести акцию у Лубянки к «Стене скорби», но столкнулась с отпором. Почему «Возвращение имен» не может переехать на проспект Сахарова, зачем государству контролировать скорбящих и как чтение кратких биографий помогает нам осмыслить трагедии, рассказали T&P историки и исследователи культурной памяти.

Александр Эткинд

историк, культуролог, профессор Европейского университета во Флоренции

«Возвращение имен» и подобные акции по своей форме очень напоминают классические похороны. Когда человек умирает, мы собираемся вместе, чтобы рассказать истории о нем, воспроизвести свою потерю и разделить этот воображаемый материал с другими людьми. Это называется миметическим горем. Вспоминать таким образом можно не только человека, но и, к примеру, большие идеи — это очень важная и древняя процедура по работе с травмой.

Часто мемориальные акции принимают форму шествия — и в этом их схожесть с похоронами, где гроб несут из одной точки в другую. Вместе с этим коллективное освоение городского пространства в шествии — это политическое действие, где мы идем по символическому центру своей вселенной. Например, марши в память о Борисе Немцове сочетали политическую и похоронную функции.

Поэтому проводить акцию у Соловецкого камня принципиально важно. Он находится в двух символических центрах — самой страны и места, от которого исходил террор. А «Стена скорби», к которой власти собирались перенести акцию, вызывает много обсуждений. Если в обществе есть консенсус, и жертвам, и героям уверенно ставят памятники, как это происходит с мемориалами погибшим в холокосте в Германии или других странах Западной Европы. Когда консенсуса нет, памятники вызывают вопросы.

Мы не видим полного вытеснения акций, связанных со вспоминанием репрессий, не только потому, что скорбящих придется разгонять дубинками, но и из-за того, что и у людей, которые находятся во власти, есть родственники, столкнувшиеся с террором. Спецификой советского террора является и то, что среди жертв часто оказываются вчерашние палачи. Даже в контексте «Возвращения имен» постоянно обсуждается, нужно ли читать имена бывших сотрудников КГБ в одном ряду с именами других жертв. Казалось бы, эта особенность должна упрощать примирение: потомки репрессированных палачей могли бы лучше понимать горе невинных жертв, — но этого не происходит. Так складывается потому, что невозможно прийти к консенсусу в пространстве символического без поддержки власти.

Акция «Возвращение имен» у Соловецкого кам...

Акция «Возвращение имен» у Соловецкого камня на Лубянской площади в Москве. 2016 год / october29.ru

Владислав Стаф

преподаватель НИУ ВШЭ

На Западе заметен большой интерес к микроистории, сбору информации об отдельных жизнях и судьбах, а также к генеалогии — в современной Европе люди стараются прослеживать линии своих предков до XV века и далее. Интересуют подобные темы и постсоветское пространство, где до начала 1990-х годов узнать правду о своих родственниках было крайне сложно, а сегодняшняя размытость образа будущего лишь усиливает интерес людей к их прошлому. Эта возросшая значимость конкретных судеб выражается в том числе и в проектах вроде «Последнего адреса» (возникшего как аналог немецких «Камней преткновения») и ежегодной акции «Возвращение имен».

Когда мы говорим о коммеморативных практиках, важно понимать, что они едва ли могут быть «правильными» и «неправильными» и приобретают самые разные формы.

Несколько лет назад бывший узник Освенцима приехал с семьей в лагерь и станцевал у его входа в свой 90-й юбилей.

Акция «Возвращение имен» в Москве выглядит как очередь, где люди один за другим читают в микрофон имена расстрелянных людей в годы Большого террора. И хотя акцию уже сравнивали с очередью к Мавзолею или церковным реликвиям, в ней есть принципиальное отличие: если у Мавзолея или в храме Христа Спасителя посетители должны молчать, на акции у Соловецкого камня, наоборот, читая имена тайно расстрелянных в 1937–1938 годах людей, каждый человек получает право голоса.

Открытая в 2017 году «Стена скорби» на проспекте Сахарова, к которой хотели перенести в этом году акцию московские власти, остается довольно неоднозначной. Несмотря на написанные на ней призывы к примирению (как, например, слово «простить»), в монументе нет ни слова о виновниках репрессий.

В отношении репрессий в государственной риторике часто используется удобное слово «трагедия», которое моментально представляет их чем-то абстрактным и неизбежным, вроде стихийного бедствия.

Есть жертвы, память которых надо чтить, но как будто нет палачей (хотя их имена известны). Неоднозначность в оценке репрессий прекрасна видна, например, в выпуске в прошлом году знаков ВЧК-КГБ, которые открыто заявляют о преемственности советских и современных спецслужб без какого-либо осуждения репрессий, или в работе музеев ФСИН (например, в Бутырской тюрьме), экскурсоводы которых с гордостью рассказывают о достижениях сотрудников пенитенциарной системы, хотя через Бутырскую тюрьму в советские годы прошли тысячи невинных людей.

Похожие неоднозначные ситуации в оценках событий прошлого характерны не только для России. Например, в современной Турции нет единого мнения о событиях 1915 года: посвященные геноциду армян акции остаются на периферии и никак не освещаются, политическая элита считает, что стране не за что извиняться. В странах Восточной Европы существуют нарративы, касающиеся судьбы еврейского населения в годы Второй мировой, но на государственном уровне не принято говорить об участии их граждан в холокосте и какой-либо ответственности за это.

Артемий Кравченко

историк, преподаватель МВШСЭН (Шанинка), сооснователь Лаборатории публичной истории

Если присмотреться к приходящим на «Возвращение имен», можно увидеть, что для людей в акции важен не только сам факт произнесения имен убитых. Одни — обычно это люди старшего поколения — нуждаются в публичном произнесении имен, которые в их семье долго были спрятаны. Это можно назвать своего рода терапевтическим действием. Другим важно ощутить единство — увидеть, что «нас много» (кто эти «мы» — другой вопрос). Третьи приходят с детьми, чтобы приобщить их к важной, хотя и вытесняемой общей истории. Четвертые, желая подчеркнуть схожесть сталинских времен и нынешних, добавляют к имени погибшего имя современного политического заключенного.

На мой взгляд, особенная сила «Возвращения имен» заключается в лаконичности формы акции и возможности ощущать сопричастность. Ведь разговор о репрессиях и памяти о них — вещь очень тонкая. Мы всегда помним именно здесь и сейчас, поэтому настоящее имеет огромное влияние на репрезентацию событий прошлого.

В какой-то момент настоящего может оказаться больше, чем самого события, и тогда люди прошлого могут оказаться на периферии, став скорее средством для разговора, чем его причиной.

В «Возвращении имен» есть разумный баланс, и, по-моему, его удается удерживать. Я сам как рядовой участник акции особенно остро ощущал в этом году, насколько сложно на личном уровне бывает отстраниться от современности и попытаться подумать о тех убитых людях прошлого.

Памятник жертвам репрессий Memento Mori в ...

Памятник жертвам репрессий Memento Mori в Нарве / Андрей Симонов

Смысл акции «Возвращение имен» вроде бы совершенно очевиден: помнить и напоминать имена невинно убитых людей в стране, где десятки лет открытый публичный разговор об этих убийствах был под запретом. Но зачем? Ведь забывать со временем абсолютно естественно, а помнить — скорее исключение. Память о произошедшем будет сохраняться и дальше только в том случае, если люди будут осознавать ответ на этот вопрос, который всегда связан с современностью. На этот счет Морис Хальбвакс предложил термин «рамки памяти»: мы всегда забываем и вспоминаем внутри (со)общества, которое обращает наше внимание на отдельные исторические события. И в случае репрессий я вижу два фактора, которые могут подтолкнуть нас к «незабыванию».

Первый — это идентичность, когда ответ на вопрос «зачем помнить?» связан с ощущением себя частью какой-то общности. Она может быть самой разной — от родовой или национальной до идеологической или связанной с социальной стратой. В памяти о больших трагедиях XX века этот фактор легко проследить, даже визуально. К примеру, на уровне монументов есть практика постановки памятных знаков разным группам погибших и пострадавших — на Соловках вы увидите памятные знаки погибшим полякам, украинцам, русским, чеченцам и ингушам, социалистам и анархистам.

Второй фактор более размытый — он связан с проблемой этического (или социального) плана, которая остается важной для нас и актуализируется через события прошлого. Какие выводы мы пытаемся извлечь из сталинских репрессий? Это про отношение государства и людей? Про опасность революционных потрясений? Про диктатуру? О чем вообще идет разговор?

Если не воспринимать эти массовые убийства просто как стихийное бедствие, то неизбежно возникает вопрос об их причинах, и речь не только о виновных, разговор о которых в России во многом табуирован. Как и почему такое стало возможно? Откуда все это выросло? Как связано с идеологией? Рассуждая об этом, нельзя обойтись короткими и «исчерпывающими» ответами.

Речь идет о природе человека в принципе, и эта тема, если значительная часть общества окажется в ней заинтересована, может стать одним из ответов на вопрос «Зачем об этом помнить?».