Политику творят не государства и законы, а управленцы и полиция — и у этого порядка глубокие корни в богословии. Христианская культура «изобрела» волю, которая этимологически связана с экономикой, и наполнила бытие действием. Между тем иногда важнее любых действий для власти становится бездействие — непостижимое для человека западной культуры и оттого создающее ореол торжественности и славы. О своем исследовании, посвященном генеалогии экономики и управления, в своей лекции говорил итальянский философ Джорджо Агамбен — T&P записали основные тезисы.

Презентация книги «Царство и слава. К теологической генеалогии экономики и управления»

4 октября 2018 года. Открытый Философский Факультет

Джорджо Агамбен

Философ, автор трудов по философии политики, эстетике, теории литературы, философии права

О «главном секрете» политики

Цель исследования, которое я провел для книги «Царство и слава» (которая сейчас опубликована в России, а в Италии была опубликована 10 лет назад), — рассмотреть, какими способами и по каким причинам власть на Западе приняла форму управления вещами и людьми, то есть форму экономики.

Первая часть представляет собой теологическую генеалогию экономики и управления. Она основана на обнаружении того обстоятельства, что учение о Троице Отцы Церкви разработали в форме экономики божественной жизни, или, иными словами, понимали триединство как экономику божественной жизни. Например, в посланиях апостола Павла упоминается «домостроительство» — οἰκονομία — тайн Божиих. Эта экономика тайны в рассуждениях Отцов Церкви становится тайной экономики: божественное управление миром принимает форму провиденциальной машины.

Апостол Павел об «экономике тайны»
«Итак, каждый должен разуметь нас, как служителей Христовых и домостроителей таин Божиих». — 1 Кор. 4:1  
«Как вы слышали о домостроительстве благодати Божией, данной мне для вас, потому что мне через откровение возвещена тайна (о чем я и выше писал кратко), то вы, читая, можете усмотреть мое разумение тайны Христовой, которая не была возвещена прежним поколениям сынов человеческих, как ныне открыта святым Апостолам Его и пророкам Духом Святым, чтобы и язычникам быть сонаследниками, составляющими одно тело, и сопричастниками обетования Его во Христе Иисусе посредством благовествования, которого служителем сделался я по дару благодати Божией, данной мне действием силы Его. Мне, наименьшему из всех святых, дана благодать сия — благовествовать язычникам неисследимое богатство Христово и открыть всем, в чем состоит домостроительство тайны, сокрывавшейся от вечности в Боге, создавшем все Иисусом Христом, дабы ныне соделалась известною через Церковь начальствам и властям на небесах многоразличная премудрость Божия, по предвечному определению, которое Он исполнил во Христе Иисусе, Господе нашем, в Котором мы имеем дерзновение и надежный доступ через веру в Него». — Еф. 3:2–12

Мое исследование показало, что эта машина — двойная структура: во-первых, она воплощает сами законы мироздания, во-вторых, регулирует отдельные события в жизни общества. В политическом плане эта двойная структура соответствует паре «царство — правление», то есть различию между царем, который правит, но не управляет, и фигурой управления, которая оказывает фактическое действие на отдельные явления. Другими словами, речь идет о разграничении между властью законодательной и властью исполнительной.

И вот один из выводов, которые я сделал: парадигма действия управления в своем чистом виде есть побочный эффект — управлять означает позволять свершаться побочным и частным эффектам, проистекающим из общей ситуации. Традиционная политическая философия всегда концентрировалась на основополагающих понятиях — «закон», «суверенитет», «государство». Но, как показало мое исследование, самая подлинная тайна политики — не суверенитет, а управление; не Бог, а ангел; не царь, а министр; не закон, а полиция. Или, выражаясь точнее, та управленческая машина, которую конституируют эти два элемента.

Во второй части я попытался исследовать политическое значение тех церемониальных, славословных, литургических аспектов власти, которые всегда неизменно ее сопровождали. Почему власть, которая в сущности своей есть эффективность, нормативность, действенность, нуждается в этом элементе торжественности, бездеятельности, неподвижности, которым является слава? Я пытался найти ответ на этот вопрос, анализируя структурные отношения между символами власти религиозной и власти светской, — мое исследование показывает, что между ними происходит непрерывный обмен. Оно также показало, что все эти аспекты церемониальности, торжественности, величия власти не только являются частью прошлого, но их присутствие сильно ощутимо и в современных обществах — в форме общественного мнения и массмедиа, которые организуют и контролируют нечто такое, что можно определить как «безмолвное славословие».

Зачем это нужно? Все мои исследования направлены на то, чтобы пересмотреть ключевые понятия теории политики. Не думаю, что сами по себе они имеют политическое значение, — не моя задача указывать, как надо действовать. Но, возможно, если источником политики оказывается не учредительная власть, а «разучредительная», нам стоит пересмотреть свои политические стратегии.

Портрет императрицы Анны Иоанновны (фрагмент). ...

Портрет императрицы Анны Иоанновны (фрагмент). Луи Каравак. 1730 год

О немыслимой бездеятельности

В заключительной части книги я попытался исследовать связь между славой и бездеятельностью. Моменты торжественности власти — это как раз те моменты, когда власть не действует, а прославляет себя. Слава представилась мне некой завесой, своим церемониальным блеском покрывающей бездеятельность власти — недоступную для осмысления в нашей политической и религиозной культуре. Одним из показательнейших свидетельств этой невозможности являются последние страницы трактата «О граде Божием» Блаженного Августина. Он пытается представить себе, каким будет положение людей, когда наступит конец света после Страшного суда, чтό будут делать блаженные в раю, когда делать уже будет нечего, — но ему ничего не остается, кроме как бормотать: «Будет вечная суббота, незаходящая суббота; мы сами будем этой субботой, и в эту субботу сам Бог будет бездеятелен». Для культуры политической не менее показателен пример Маркса, который пытался помыслить ситуацию людей в бесклассовом обществе, — ни ему, ни последующим мыслителям не удалось определить, в чем действительно заключается подлинно политическое измерение человечества вне форм государственной политики.

Блаженный Августин о вечной субботе
«После этого века Бог как бы почиет в седьмой день, устроив так, что в нем почиет и сам этот седьмой день, чем будем уже мы сами. О каждом из этих веков подробно рассуждать теперь было бы долго. По крайней мере, этот седьмой век будет нашей субботой, конец которой будет не вечером, а Господним, как бы вечным восьмым днем, который Христос освятил Своим воскресением, предызображая этим вечный покой не только духа, но и тела. Тогда мы освободимся и увидим, увидим и возлюбим, возлюбим и восхвалим. Вот то, чем будем мы без конца! Ибо какая иная цель наша, как не та, чтобы достигнуть царства, которое не имеет конца?» — «О граде Божием», кн. XXII, гл. XXX
 
Фома Аквинский об аде
«Блаженные в Царствии Небесном узрят наказание осужденных, дабы блаженство еще более услаждало их». — «Сумма теологии»

Что интересно: в текстах теологов, которые я читал, утверждается, что в раю любая деятельность будет прекращена. Ни Богу, ни людям нечего будет делать, кроме как заниматься прославлением, — но есть место, где экономика, деятельность и управление продолжаются: это ад. И если в раю ангелы отстранены от всех своих функций, падшие ангелы в аду продолжают осуществлять свои печальные обязанности. Есть один забавный момент у святого Фомы, когда он говорит, что блаженные в раю будут наблюдать муки ада и c упоением предадутся просмотру этого телевизионного зрелища. Примечательно, что бесконечным продолжением божественной экономики оказывается дьявол (об этой проблеме задумывался Ориген, который считал, что дьявол тоже в конце концов спасется, потому что ничто не может быть исключено из любви Бога, — но эта теория была осуждена Церковью). Именно в такой ситуации мы с вами пребываем прямо сейчас, ведь то понимание управления, которое у нас сегодня существует, есть секуляризация теологической истории спасения.

Я хотел бы уточнить: та бездеятельность, о которой я говорю и которая в конце моей книги предстает как некая политическая парадигма, — это не праздность и инертность, а скорее операция, которая состоит в том, чтобы отключить, дезактивировать все другие операции. Пример такой операции для языка — поэзия: она дезактивирует его информативные, денотативные, коммуникационные функции и таким образом открывает язык для иного возможного использования. В этом смысле можно сказать, что поэзия Данте и Леопарди — это дезактивация и созерцание итальянского языка, равно как поэзия Пушкина и Мандельштама — дезактивация и созерцание русского языка, демонстрация языка как такового. И вот то, что поэзия делает для языка, для его способности говорить, тό политика и философия должны делать для способности действовать: дезактивируя функции религии, экономики, власти, политика и философия показывают, на что способно человеческое тело, и открывают его для нового возможного использования.

Реконструкция торжественного аспекта власти была направлена на то, чтобы показать, что власть обособляет моменты своей бездеятельности в особое пространство церемониальности, торжественности; она структурирует бездеятельность внутри себя как аспект самой себя. Та операция, которую я проделал, как раз обратная: речь идет о том, чтобы вырвать эту бездеятельность из пространства торжественности власти. Это похоже на рассуждения Беньямина о чрезвычайном положении: считается, что чрезвычайное положение — это законная приостановка действия законов (на этой идее основана теория национальной безопасности), но Беньямин показывает, что приостановка действия закона ввергает государство в состояние полного беззакония, аномии. То же самое касается бездействия.

Император Австрии Франц I (фрагмент). Фридрих ф...

Император Австрии Франц I (фрагмент). Фридрих фон Амерлинг. 1832 год

О воле

Через несколько лет после завершения этого исследования я начал археологическое исследование понятия воли. По мнению историков культуры, воля — это христианское изобретение. У древних греков не существует понятия, которое бы соответствовало нашему понятию воли; грубо говоря, греки говорят скорее о силе, возможности («мочь»), а не о воле («хотеть). То есть античный человек — это человек, который может; современный же человек — это человек, который хочет.

Нечто вроде понятия воли впервые появляется в греческом мире у Аристотеля — в тот момент, когда он мыслит переход от потенции к акту (от возможности к действию), от δύναμις к ενέργεια. В целом я согласен, что христианская религия — это религия праксиса, действия (не будем забывать, что суть христианской религии — это литургия, по-гречески это слово означает «действие народа»). Но с волей у христианских теологов возникла другая проблема, связанная с догматом о всемогуществе Бога. Если Бог всемогущ, значит, может совершать самые абсурдные, немыслимые вещи — воплотить Сына не в человеке, а в червяке, вернуть невинность женщине, которая ее потеряла. Чтобы этот абсурд как-то сдержать, вводится понятие воли Бога: Бог абсолютно всемогущ, но это всемогущество ограничено его собственной волей. Здесь воля выступает как диспозитив.

При этом воля/праксис и бытие в христианской теологии разграничены. Если аристотелевский Ум творит мир потому, что такова его природа, то христианский Бог делает это, проявляя свою волю. Мне кажется, современная философия наследует это первенство действия и в современной онтологии преобладает именно праксис.

Говоря о диспозитиве, нельзя не отметить его этимологическую связь с экономикой. Упоминавшееся выше понятие οἰκονομία — «домостроительство» — в средневековых латинских текстах переводится как dispositio. Даже Карл Линней в своей «Экономике природы», говоря о замысле Творца в отношении естественных явлений, употребляет именно dispositio. Тем не менее в XVIII веке греческий термин триумфально возвращается — появляется экономическая теория, в рамках которой развиваются идеи управления и власти. И мне кажется важным показать связь этих идей с изначальной богословской концепцией: когда Адам Смит говорит о невидимой руке рынка — что это, как не метафора Бога, тайно управляющего людьми?

Литература

  • Агамбен Дж. Царство и слава. К теологической генеалогии экономики управления, СПб., 2018

  • Что современно? К., 2012.

Благодарим Открытый Философский Факультет за помощь в подготовке материала.

В рубрике «Конспект» мы публикуем сокращенные записи лекций, вебинаров, подкастов — то есть устных выступлений. Мнение спикера может не совпадать с мнением редакции. Мы запрашиваем ссылки на первоисточники, но их предоставление остается на усмотрение спикера.

Где можно учиться по теме #философия