Дети, у которых среди игрушек найдется пара динозавров, способны осознать, что когда-то нашу планету населяли животные, ныне вымершие. Однако 200 лет назад даже ученым мужам эта мысль казалась по меньшей мере странной и нарушающей логику природы. Первым, кто всерьез заявил, что когда-то существовал целый мир, населенный исчезнувшими видами, был французский палеонтолог Жорж Кювье. T&P публикуют главу из книги «Шестое вымирание. Неестественная история» о том, как на эту идею его натолкнуло исследование «слоновьих» зубов, найденных в американском болоте, — и почему он презирал теорию эволюции.

Возможно, идея вымирания — это первая научная идея, которую современным детям приходится осваивать. Годовалые малыши играют с фигурками динозавров, а двухлетки понимают, в меру своего разумения, что эти небольшие пластиковые создания изображают каких-то очень больших животных. Научились ли дети говорить рано или, напротив, заговорили, когда положено, но поздно приучились к туалету — так или иначе, будучи еще в памперсах, они уже могут объяснить, что когда-то существовало много-много разных динозавров и что все они давным-давно вымерли. […] Одним словом, может показаться, что мы воспринимаем идею вымирания как вполне очевидную. Но это не так.

Аристотель написал десятитомный трактат «История животных», даже не рассматривая возможность того, что у них действительно могла быть какая-то история.

«Естественная история» Плиния включала в себя описания животных реально существующих и животных вымышленных, но ни одного описания животных вымерших.

Не появилось подобного предположения ни в Средние века, ни в эпоху Возрождения, когда словом «ископаемое» обозначалось все, что добывалось из земли (отсюда и пошло выражение «горючие ископаемые»). В эпоху Просвещения было принято считать, что каждый биологический вид — звено великой и неразрывной «цепи бытия». […]

Кунсткамеры в Лондоне, Париже и Берлине ломились от следов существования диковинных созданий, которых никто никогда не видел, — остатков животных, известных теперь как трилобиты, белемниты и аммониты. Некоторые аммониты были настолько огромными, что их окаменелые раковины достигали размеров колеса телеги. В XVIII веке в Европу все чаще и чаще стали попадать кости мамонтов из Сибири. Однако и их каким-то образом втиснули в существовавшую систему. Эти кости были очень похожи на слоновьи. Но поскольку в России того времени слоны определенно не водились, решено было, что те кости принадлежали животным, которых на север вынесло водами Всемирного потопа, описанного в Книге Бытия.

В конце концов концепция вымирания возникла (возможно, не случайно) в революционной Франции. Во многом это произошло благодаря одному животному, которое теперь носит название «американский мастодонт», или Mammut americanum, и одному человеку, натуралисту Жану Леопольду Николя Фредерику Кювье, известному просто под именем Жорж (в честь умершего брата). […]

Первые кости мастодонта, которые подверглись некоему научному изучению, нашли в 1739 году. В тот год Шарль ле Мойн, второй барон де Лонгей, спускался по реке Огайо во главе четырехсот солдат, некоторые были, как и он сам, французами, но большинство — алгонкинами и ирокезами. Поход был тяжелым, припасов недоставало. Впоследствии один из французских солдат вспоминал, что приходилось есть желуди, чтобы выжить. Как-то, возможно, осенью Лонгей и его люди разбили лагерь на восточном берегу Огайо, неподалеку от нынешнего города Цинциннати. Несколько индейцев отправились на охоту. Вскоре они набрели на участок болота, источавший запах серы. Со всех сторон к трясине вели цепочки буйволиных следов, а из болотной жижи торчали сотни — а может, и тысячи — огромных костей, напоминавших остов корабля, потерпевшего крушение. Охотники вернулись в лагерь с бедренной костью длиной около метра, гигантским бивнем и несколькими огромными зубами. Корни зубов были с человеческую ладонь, а каждый зуб весил более четырех килограмм. […]

Кости, сохраненные Лонгеем, ставили в тупик всех, кто их исследовал. Казалось, бедренная кость и бивень принадлежат слону или, что по классификации того времени практически одно и то же, мамонту. Однако зубы животного оказались головоломкой. Они не вписывались ни в одну категорию. Зубы слонов (а также мамонтов) сверху плоские с тонкими поперечными бороздками, из-за чего жевательная поверхность напоминает подошву спортивной обуви. У мастодонта же зубы, напротив, заостренные. Они выглядят так, будто принадлежат гигантскому человеку. Первый начавший их изучать натуралист, Жан-Этьен Геттар, даже догадки отказался строить относительно их происхождения. […]

В 1762 году хранитель королевской коллекции Луи Жан-Мари Добантон попытался разрешить загадку странных зубов, заявив, будто «неизвестное животное из Огайо» — вообще не одно животное, а два. Бивень и бедренная кость якобы принадлежали слону, а зубы — абсолютно другому существу. Добантон решил, что это другое существо — возможно, гиппопотам.

Примерно тогда же в Европу — на сей раз в Лондон — прибыла вторая партия костей мастодонта. Эти остатки, также из «Биг-Боун-Лик», представляли собой то же сбивающее с толку сочетание: кости и бивни напоминали слоновьи, а жевательная поверхность моляров была бугристой. Уильям Хантер, придворный врач королевы, посчитал объяснение Добантона неверным и предложил свое — первое наполовину правильное.

Он утверждал, что этот «предполагаемый американский слон» — совершенно новое животное, «анатомам доселе незнакомое». Пугающего вида зубы навели его на мысль, что животное было хищным. Хантер назвал этого зверя American incognitum.

Ведущий натуралист Франции, Жорж-Луи Леклерк, граф де Бюффон, добавил еще жару в дискуссию. Он утверждал, что эти остатки принадлежали не одному и не двум, а трем различным животным: слону, гиппопотаму и третьему, пока неизвестному. С немалым трепетом Бюффон допустил, что этот последний вид, «крупнейший из них», похоже, исчез с лица земли. Он предположил, что это единственное наземное животное, которое постигла подобная участь. […]

Кювье прибыл в Париж в начале 1795 года, через полвека после того, как туда доставили остатки из долины реки Огайо. Ему исполнилось двадцать пять лет, у него были широко расставленные серые глаза, большой нос и темперамент, который один его друг сравнил с поверхностью нашей планеты — обычно спокойной, но способной на неистовые землетрясения и извержения. Кювье вырос в небольшом городке на границе со Швейцарией и почти не имел связей в столице. Тем не менее ему удалось получить престижную должность — благодаря как смене старого режима, так и тщательной заботе о собственных интересах. Один из его бывших коллег впоследствии сказал, что Кювье «выскочил» в Париже «словно гриб»

Работа Кювье в парижском Национальном музее естественной истории — демократическом преемнике королевской кунсткамеры — официально ограничивалась преподаванием. Однако в свободное время он погружался в музейную коллекцию. Кювье провел много часов, изучая кости, которые Лонгей отправил Людовику XV, и сравнивая их с другими образцами. 4 апреля 1796 года — или, если следовать революционному календарю того времени, 15 жерминаля IV года — он представил результаты своих исследований на публичной лекции.

Кювье начал выступление с обсуждения слонов. Европейцы давно знали о том, что слоны живут в Африке, где считаются опасными, и в Азии, где они покладистее. Тем не менее слонов воспринимали как единый вид, подобно тому как собаки есть собаки — одни ласковые, другие свирепые. Изучив остатки слонов в музее (в частности, один особенно хорошо сохранившийся череп с Цейлона и второй — с Мыса Доброй Надежды), Кювье пришел к заключению — правильному, разумеется, — что они принадлежат представителям разных видов.

«Ясно, что слон с Цейлона отличается от африканского больше, чем лошадь от осла или коза от овцы», — заявил он. Одной из многих различавшихся особенностей животных были их зубы. У слона с Цейлона борозды на поверхности моляров располагаются волнами, а у слона с Мыса Доброй Надежды — образуют ромбы. Понятно, что изучение живых животных не позволило бы увидеть этой разницы — кому хватит безрассудства засунуть голову в рот слона? «Именно анатомии зоология обязана этим интересным открытием», — заключил Кювье.

Успешно, если можно так выразиться, расчленив слона надвое, Кювье продолжил препарирование. После «скрупулезного изучения» доказательств он пришел к выводу, что принятая теория о гигантских костях из России была ошибочной. Зубы и челюсти из Сибири «не имеют точного сходства со слоновьими». Они принадлежали абсолютно иному виду. Что касается зубов животного из Огайо, то одного взгляда на них было «достаточно, чтобы понять — они отличаются еще сильнее».

«Что же случилось с этими двумя видами огромных животных, признаков существования которых в настоящее время никто не находит?» — спрашивал он. В самой формулировке вопроса содержался ответ. Это были espèces perdues, или исчезнувшие виды. […]

На основании изучения нескольких разрозненных костей Кювье предложил качественно новый способ смотреть на жизнь: биологические виды вымирали, и то были не единичные случаи, а широко распространенное явление.

«Все эти факты, согласующиеся друг с другом и не опровергаемые никакими иными сообщениями, как мне кажется, доказывают существование мира, предшествовавшего нашему», — говорил Кювье. «Но что представляла собой эта первобытная земля? И какая катастрофа смогла ее уничтожить?» […]

К 1800 году, то есть через четыре года после лекции о слонах, у Кювье уже образовался целый зоопарк ископаемых, включающий двадцать три вида, которые исследователь считал вымершими. К этим видам относились: карликовый бегемот, остатки которого Кювье обнаружил в запаснике парижского музея, лось с невероятно большими рогами, чьи кости были найдены в Ирландии, и огромный медведь — в наши дни известный как пещерный — из Германии. […]

«Если за столь короткое время было обнаружено так много исчезнувших видов, то сколько еще может скрываться в глубинах Земли?»

— задавался вопросом ученый.

[…] Чем больше вымерших видов открывал Кювье, тем сильнее менялись они по своей природе. Пещерные медведи, гигантские ленивцы, даже исполинские саламандры — все они имели какое-то отношение к еще живущим видам. Однако кому принадлежали диковинные остатки, найденные в известняковых отложениях Баварии? Кювье получил гравюру с изображением этих остатков от одного из своих многочисленных корреспондентов. На ней можно было увидеть переплетение костей, напоминавших невероятно длинные передние лапы, тощие пальцы и узкий клюв. Первый натуралист, изучавший эти кости, предположил, что они принадлежали морскому животному, которое использовало свои удлиненные конечности, чтобы грести. Кювье же на основании выгравированного изображения пришел к шокирующему выводу: это животное было летающей рептилией. Он назвал его pterodactyle, птеродактилем, что означало «крыло-палое». […]

В 1812 году Кювье опубликовал четырехтомный сборник своих работ по ископаемым животным — Recherches sur les ossemens fossiles de quadrupèdes («Исследование ископаемых костей четвероногих»). До того как он начал исследования, было известно лишь об одном вымершем позвоночном (или считалось, что их вообще нет, — в зависимости от того, кто производил подсчет). Благодаря главным образом его собственным усилиям их стало сорок девять. […]

Идеи Кювье относительно истории жизни — что она была долгой, изменчивой и полной фантастических существ, которых больше не существует, — казалось, естественным образом делают из него сторонника концепции эволюции. Однако ученый не принимал концепцию эволюции,

или transformisme, как называли ее тогда в Париже, и пытался — в целом, по-видимому, успешно — унизить любого коллегу, продвигающего эту теорию. Любопытно, что те же самые качества, благодаря которым он сумел открыть вымирание, заставили его считать эволюцию чем-то абсурдным, настолько же невероятным, как левитация.

Кювье любил повторять, что всецело верит в анатомию; именно она помогла ему отличить кости мамонта от слоновьих и распознать исполинскую саламандру в остатках, принимаемых другими за человеческие. В основе его понимания анатомии лежал принцип, названный им «корреляция частей». Под корреляцией он подразумевал, что все части животного подходят друг к другу и сконструированы оптимально для его конкретного образа жизни: к примеру, пищеварительная система хищника будет идеально подходить для переваривания сырого мяса. При этом его челюсти будут устроены так, чтобы пожирать добычу; когти — чтобы хватать ее и рвать; зубы — чтобы взрезывать и разделывать плоть; вся система двигательных органов — чтобы преследовать и ловить; а органы чувств — чтобы чуять добычу издалека.

Напротив, животное с копытами обязательно должно быть травоядным, поскольку у него нет «приспособлений для поимки добычи». У него будут «зубы с плоской поверхностью, чтобы перетирать семена и траву», и челюсти, осуществляющие движение зубами в поперечном направлении. Изменение любой части тела привело бы к нарушению функциональной целостности всего организма. Животное, родившееся, к примеру, с зубами или органами чувств, которые как-то отличаются от родительских, не сумело бы выжить, не говоря уже о том, чтобы дать начало совершенно новому типу существ. […]

Предположение, будто животные могут изменять свое телосложение, когда им это удобно, Кювье считал абсурдным.

В рубрике «Открытое чтение» мы публикуем отрывки из книг в том виде, в котором их предоставляют издатели. Незначительные сокращения обозначены многоточием в квадратных скобках. Мнение автора может не совпадать с мнением редакции.

Читайте нас в Facebook, VK, Twitter, Instagram, Telegram (@tandp_ru) и Яндекс.Дзен.

Где можно учиться по теме #биология