Жизнь коротка, архитектура — если не вечна, то, по крайней мере, долговечна, и разные поколения по-разному воспринимают ее произведения. Об этом книга журналиста Джонатана Глэнси «Что особенного в Эйфелевой башне? Семьдесят вопросов, которые изменят ваше представление об архитектуре». T&P публикуют из нее статьи о средневековом очаровании Манхэттена, архитектурной нравственности и о том, виноват ли Ле Корбюзье в засилье бездушных бетонных коробок.

Что особенного в Эйфелевой башне? Семьдесят вопросов, которые изменят ваше представление об архитектуре

Джонатан Глэнси, перевод — Валентина Кулагина-Ярцева
Ад Маргинем в рамках издательского проекта А+А — импринта Ад Маргинем и дизайн-студии ABCdesign. 2019

Панорама Манхэттена

Древняя или новая?

Хотя есть уже города больше, выше и роскошнее Нью-Йорка, панорама Манхэттена все еще впечатляет. Вид парящего над Мидтауном, словно в фильме, Эмпайр-стейт-билдинга поражает воображение. Утрата башен-близнецов Всемирного торгового центра ощущается даже спустя пятнадцать лет после разрушившего их страшного преступления, которое спровоцировало войны, вторжения и все разрастающийся терроризм, который, помимо загубленных жизней, приводит к преднамеренному уничтожению памятников архитектуры во имя Всевышнего.

И все же, хотя террористы и разрушили Всемирный торговый центр за то, что, по их мнению, своими вавилонскими башнями из бетона, стекла и стали он олицетворял современный Западный мир, Манхэттен — место на редкость старомодное. Поставленные на прочном гранитном основании, его башни и шпили похожи на рукотворные горы, разделенные ущельями сетки проспектов и улиц, движение транспорта по которым подобно потокам воды. Глубокая тень в этих искусственных ущельях и свирепые ветра, пронзающие их зимой, усиливают ощущение, что это в такой же мере геологическое, как и современное урбанистическое образование.

В таком случае Манхэттен может явиться столь же древним, что и горы. Остров соединен с материком массивными мостами, заклепанными и ржавыми, и составлен не из одних лишь небоскребов, но и из множества одноэтажных лачуг, сумрачных складских зданий и пакгаузов, змеящихся гидрантов, почтенных водонапорных башен, архаичных пожарных лестниц и семейных магазинов, закусочных и гастрономов, исчезнувших во многих других современных городах.

Эти островные улицы и проспекты отзываются звуками — сиренами пожарных машин, скрежетом тормозов,— похожими на голоса древних тварей. И Ле Корбюзье посчитал Манхэттен довольно архаичным, а его здания недостаточно большими, имея в виду не столько их высоту, сколько масштаб и планировку. Игнорируя продиктованную логикой рациональную схему улиц, отдельные здания вырастают на своих маленьких участках как новейшая версия средневековых жилых башен Сан-Джиминьяно или церковных шпилей, что окружали когда-то собор Святого Павла. Сетка улиц напоминает средневековый город, переосмысленный в эпоху стальных каркасов, элеваторов и электричества.

Но в том и кроется хотя бы отчасти очарование Манхэттена. Он может хвастаться сотнями высотных зданий, и все же те взаимодействуют с улицами по-человечески, ибо фасады даже самых высоких домов, включая Эмпайр-стейт-билдинг, окружены обычными магазинчиками и такими местами, где можно проглотить в ленч то, на что сегодня скидка.

Интерьер Дворца Советов. Цифровая визуализация....

Интерьер Дворца Советов. Цифровая визуализация. Архитекторы Ле Корбюзье и Пьер Жаннере

Ле Корбюзье

Гений или злодейство?

В 1907 году двадцатилетний архитектор и профессиональный часовщик Шарль-Эдуар Жаннере, родившийся и выросший в Швейцарии, впервые отправился за границу. В пригороде Флоренции Галлуццо он посетил картезианский монастырь. Расположенный на холме комплекс сооружений с двумя ренессансными клуатрами стал для молодого зодчего настоящим откровением. Он решил, что перед ним — идеальный образец жилища.

Узкие длинные кельи монахов — каждая со своей лоджией — выходили в сад, где было достаточно зелени и свежего воздуха. Монастырь предоставлял насельникам и уединение, и общение. Чертоза Галлуццо, составленная из множества отдельных элементов, оставалась единым целым.

Чертоза
Монастырь, основанный монахами-картезианцами. — Прим. T&P

Пройдет сорок лет, и всемирно известный архитектор Ле Корбюзье, переработав идеи Чертозы, построит в Марселе монументальный жилой дом из железобетона, где окна квартир будут выходить на сады, море и горы и не будет недостатка в свежем воздухе. Этот дом назовут Unité d’Habitation («Жилая единица») (1952). В 1960 году Ле Корбюзье завершит работу над доминиканским монастырем Сент-Мари де ла Туретт, расположенным в 25 километрах к западу от Лиона. И в выстроенном из грубого бетона, преднамеренно аскетичном монастырском комплексе можно заметить черты Чертозы Галлуццо.

Разумеется, Ле Корбюзье и Шарль-Эдуар Жаннере — одно лицо. Вскоре после Первой мировой войны, изрядно попутешествовав, сделав множество зарисовок и поработав ассистентом у передовых архитекторов той эпохи, молодой мастер обосновался под псевдонимом Ле Корбюзье в журнале L’Esprit Nouveau, который основал совместно с художником Амеде Озанфаном.

В 1923 году Ле Корбюзье опубликовал свой эпохальный манифест «К архитектуре» (первый перевод на английский, сделанный в 1927 году художником-вортицистом Фредериком Этчелсом, который впоследствии занялся реставрацией старинных церквей и стал одним из основателей «Георгианской группы» и преданным участником Общества защиты старых зданий, получил название «Навстречу новой архитектуре», чего ни сам Корбюзье, ни Озанфан не имели в виду). Именно в этой книге Ле Корбюзье впервые говорит о доме как о «машине для жилья» — фразу эту слишком часто понимали неверно.

Ле Корбюзье опубликовал несколько проектов идеальных домов и городов будущего, а вскоре уже строил в Париже и окрестностях элегантные «пуристские» виллы для не чуждых искусству состоятельных клиентов. Вершиной стала вилла «Савой» (1931), невозмутимо опирающаяся на изящные колонны (или piloti). Благодаря ей, Ле Корбюзье стал широко известен как практикующий представитель Современной архитектуры. Им восхищались, его чествовали и, что неизбежно, копировали.

Этим обусловлены репутационные потери Ле Корбюзье среди ретроградов, англоязычных по большей части критиков, склонных высказывать свое предвзятое мнение в архитектурных спорах раньше, чем доведется увидеть работы архитектора. Очернители считали — и считают, — что именно слова Корбюзье о здании как «машине для жилья», его проекты высотных кварталов, окруженных парками, а также более позднее пристрастие архитектора к beton brut [грубому бетону (франц.)] вызвали к жизни «бетонный кошмар» массовой застройки в Великобритании, Западной Европе, Соединенных Штатах и Советском Союзе.

Верно, что идеи и проекты Ле Корбюзье широко заимствовали, перерабатывали и подавали публике в ужасающем виде, но подлинные замыслы архитектора были совершенно иными. В этом легко убедиться, проследив эволюцию его творчества от судьбоносного визита совсем еще юного Шарля-Эдуара в Чертозу Галлуццо к проекту жилых домов посреди парка, к вилле «Савой», к общежитию швейцарских студентов (1931), к «Жилой единице» и далее к ля Туретт. Можно даже продолжить эту линию к «Ле Пти Кабанон» (1951) — крошечной деревянной хижине, которую Корбюзье выстроил на средиземноморском курорте Рокебрюн-Кап-Мартен для себя и своей жены, бывшей манекенщицы Ивон Гали.

Склонный к уединению, Ле Корбюзье на протяжении всей жизни пытался возродить флорентийский монастырь в современном мире. Конечно, его долгий и плодотворный жизненный путь был гораздо сложней, и все же замыслы и труды Ле Корбюзье едва ли сопоставимы с дешевым строительством местных властей 1950-х и 1970-х или с планами сноса исторических центров больших городов, которые посредством «всеобъемлющей реконструкции» должны были стать более удобными для автотранспорта. Да, он публиковал нелепые проекты, вроде уничтожения половины Парижа и перестройки центра города, который должен был превратиться в новое, рационально организованное, застроенное небоскребами пространство, но то была лишь провокация, способ проверки новых идей.

Ле Корбюзье принадлежат и неумные высказывания. К примеру, в книге «La ville radieuse» («Лучезарный город», 1935), он описал классическую гармонию центра Стокгольма как «пугающий хаос и унылое однообразие». Хотя в годы Второй мировой войны город не пострадал (Швеция сохраняла нейтралитет), архитекторы, проектировщики и политики послевоенной поры, прикрываясь авторитетом Ле Корбюзье, разрушили многое в этом городе и продолжают разрушать.

Ле Корбюзье можно критиковать и за его оппортунизм: стремясь строить во что бы то ни стало, он сотрудничал с вишистским правительством оккупированной Франции, хотя был глубоко аполитичен. Возможно, он был прежде всего художником, и подражать ему плохо, как и подражать вообще, не имело смысла.

Жизнь и идеи Ле Корбюзье, как и большинства творческих натур, оказались сложны и противоречивы. Ему импонировало монашеское уединение, в то же время его влекло общество. Он был отшельником, но стремился к славе. Он любил порядок и был нонконформистом.

Своими предками Ле Корбюзье считал альбигойских пуристов (катаров), которые, преследуемые римско-католической церковью за свои еретические верования, укрылись в XIII веке в горах Швейцарии.

Согласно их представлениям, после смерти человек метафизически уплывал к солнцу, обретая божественное начало. «Разве не прекрасно, — часто говорил Ле Корбюзье друзьям, — умереть, плывя навстречу светилу?» Ровно это и случилось с ним 27 августа 1965 года, когда архитектор скончался от сердечного приступа во время купания в море. Сальвадор Дали сказал: «…недавняя смерть Корбюзье сильно меня порадовала. Человечество в скором времени высадится на луну, а этот фигляр — только представьте! — писал, что нам придется тащить с собой мешки железобетона… Ле Корбюзье в третий раз пошел ко дну из-за своего железобетона и своей архитектуры — самых уродливых и невыносимых зданий в мире».

Впрочем, непоследовательный художник прислал на похороны розы, сказав при этом, что Ле Корбюзье в любом случае ожидал бы, что он поведет себя как джентльмен. Дали не мог поступить иначе. В мире искусства и архитектуры XX века Ле Корбюзье возвышается как бетонный колосс, хотя сердце его и тянулось к флорентийскому Ренессансу.

Национальный музей западного искусства в Т...

Национальный музей западного искусства в Токио. Архитектор Ле Корбюзье. 1957-1959 годы

Архитектура и нравственность

Императив или приспособленчество?

Идея, будто у архитектуры есть некий нравственный аспект, не в смысле задачи строить качественно, но как верный подход к проектированию в определенный период, кажется необычной. Тем не менее начиная с 1930-х годов идея эта оказалась совмещена с таким немецким понятием, известным со времен Георга Вильгельма Фридриха Гегеля (1770–1831), как Zeitgeist, или дух времени.

В то время как никакого духа может и не быть — жизнь на земле, не говоря уж о вселенной и о том, что за ее пределами, штука сложная — новое поколение историков архитектуры, которое олицетворял Николаус Певзнер, немецкий ученый, нашедший убежище в Англии благодаря Фрэнку Пику (Пик занимал должность генерального директора Управления лондонского пассажирского транспорта, имел страсть к проектированию и был человеком высоконравственным), пришло к убеждению, которое звучит застывшей музыкой в ушах приверженцев архитектурного модернизма и их сторонников в профессиональной прессе и издательствах.

Zeitgeist’ом XX века был функционализм. Современное индустриальное общество нуждалось в модернизме для проектирования всевозможных зданий, от фабрик до домов рабочих, а также мест их развлечения, образования и молитв. В обязанности архитектора входило проектировать в соответствии с Zeitgeist. Поступать иначе означало вести себя не просто старомодно или неадекватно, но аморально. Работа в исторических стилях предавалась анафеме, ибо противоречила Zeitgeist.

Итак, бездушные высотные бетонные дома и другие однообразные примеры функционализма оказывались философски и нравственно оправданы. Более того, поскольку модернизм воплощал Zeitgeist нового общества, архитектура больше не нуждалась в исторических стилях.

Модернизм сам не был стилем, он был нравственным императивом. Следовательно…

Я слушал эти разговоры, когда работал в издательстве Architectural Press на улице Куин-Эннс-Гейт, где старинные аристократичные манеры и сам образ жизни верхушки общества прекрасно сосуществовали с аскетичным модернистским радикализмом: послевоенные хартфордширские школы из заводских блоков хороши, Лаченс — плох. Даже Ле Корбюзье вызывал сомнения, с середины 1940-х годов он переместился на экспрессионистскую территорию и балансировал на грани аморальности.

В 1977 году Дэвид Уоткин, профессор истории в Кембридже, опубликовал глубокую и в то же время провокационную книгу «Нравственность и архитектура», отменяющую подход с позиций Zeitgeist. На Куин-Эннс-Гейт не следовало упоминать, что читал ее, тем более что согласен с ней. Но попытка объединить нравственность с определенной эпохой истории архитектуры долго оставалась предметом дискуссий. Пьюджин занимался этим, продвигая возрождение своей любимой готики. Рескин тоже, хотя и не столь убедительно. Певзнер предавался этому с жаром.

Модернизм мог сам по себе быть религией, но модернистская архитектура принимала разные формы. В XXI веке Zeitgeist означает деньги и честолюбивые устремления, а новая нравственность — «экологическую надежность». На практике это слово зачастую ничего не значит, но архитекторы повторяют его как священную мантру, зная, что коллеги столкнут их в пропасть, если они поведут себя как-то иначе. Современным архитекторам все еще нужно притворяться нравственными.

В рубрике «Открытое чтение» мы публикуем отрывки из книг в том виде, в котором их предоставляют издатели. Незначительные сокращения обозначены многоточием в квадратных скобках. Мнение автора может не совпадать с мнением редакции.

Где можно учиться по теме #архитектура

Читайте нас в Facebook, VK, Twitter, Instagram, Telegram (@tandp_ru) и Яндекс.Дзен.