Писательство многим представляется как формулирование сюжетов или идей, но иногда тексты вырастают из грамматических конструкций или случайных зрительных образов. В 1976 году писательница Джоан Дидион, ставшая известной благодаря очеркам и романам, полным ощущения тревоги, и сценарию для фильма «Паника в Нидл-Парке», написала об этом эссе «Почему я пишу» для The New York Times. T&P публикуют его перевод.

Агрессия и безыдейность

Я украла название для этого эссе у Джорджа Оруэлла. Мне нравится звучание фразы «Why I Write». Три коротких недвусмысленных слова объединены одним звуком:

I,

I,

I.

(Я, я, я. — Прим. T&P.)

Во многих отношениях писательство — акт выражения «я», навязывание себя другим, попытка сказать: «Послушай, что я говорю, посмотри на это так, как смотрю я, измени свою точку зрения на мою». Это агрессивный, даже враждебный акт. Вы можете маскировать его смягченными формами, сослагательными наклонениями и намеками. Но это не отменит того, что расположение слов на бумаге — тактика скрытого применения силы.

Как и у многих других авторов, у меня есть лишь акт письма. Конечно, могут быть другие интересы. Например, меня очень занимает морская биология, но я не стану себе льстить и думать, что другим захочется послушать мои соображения по этому поводу. Я не ученый. Я ни в коем случае не интеллектуал (хоть это и не означает, что я сразу же берусь за пистолет, услышав это слово). В студенческие годы в Беркли я была охвачена безнадежной позднеподростковой энергией и пыталась купить временную визу в мир идей, чтобы выковать себе разум, который бы справился с абстракциями.

Я пыталась думать. Неудачно. Мое внимание неумолимо возвращалось к конкретному, материальному, к тому, что уже со всех сторон рассмотрено и потому кажется второстепенным. Пытаясь осмыслить гегелевскую диалектику, я ловила себя за созерцанием цветущего грушевого дерева за окном. Вместо чтения лингвистической теории гадала, горит ли свет на беватроне (ускоритель элементарных частиц, запущенный в Беркли в 1954 году. — Прим. T&P) на горе. Если вы человек идей, то сразу подумаете, что я обозначила беватрон как политический символ и размышляла о роли военно-промышленного комплекса в университетском сообществе. Это неправда. Я лишь ломала голову над тем, горит ли свет на беватроне и как он выглядит. Меня волновал только сам факт.

Нелегалка в Беркли

С окончанием Беркли были проблемы, но не из-за неспособности иметь дело с идеями. Я специализировалась на английском и не хуже других студентов могла описать образ дома и сада в «Портрете леди» Генри Джеймса. Я была зациклена на художественных образах. Но по совершенно нелепым причинам запустила курс по Джону Мильтону. В отделении английского мне сказали, что я смогу получить степень к концу лета, если буду приезжать из Сакраменто каждую пятницу и говорить о космологии «Потерянного рая» (поэма Мильтона. — Прим. T&P).

Я садилась на междугородний автобус или поезд, которые ехали через весь материк. Я уже не помню, почему Мильтон сделал центром Вселенной в «Потерянном рае» солнце или землю. Но отчетливо вспоминаю прогорклый вкус масла в вагоне-ресторане и то, как тонированные окна автобуса окрашивали нефтеперерабатывающие заводы рядом с Каркинезским проливом в сероватый зловеще-тусклый цвет.

Мое внимание всегда останавливалось на периферии, на том, что можно было увидеть, попробовать, пощупать. Это были годы жизни под фальшивым паспортом: я была нелегалкой в мире идей. Чтобы осознать, кем я была на самом деле, понадобилось несколько лет. Я была писателем.

Мерцающие картинки

Не важно, хорошим или плохим — просто человеком, который проводит свои самые захватывающие и увлекательные часы за расстановкой слов на клочке бумаги. Я бы не делала этого, будь у меня даже ограниченный доступ к собственному разуму.

Я пишу, чтобы выяснить, чего хочу и боюсь.

Почему заводы у Каркинезского залива казались мне такими мрачными летом 1956-го? Почему ночные огни беватрона горели в моих мыслях целых 20 лет? Что происходит на всех этих картинках в моей голове?

Картинки в голове — это довольно конкретные изображения, мерцающие по краям. Раньше в каждом учебнике по элементарной психологии были иллюстрации с кошкой, нарисованной пациентом на разных стадиях развития шизофрении. А вокруг кошки — мерцание. По краям рисунка молекулярная структура распадалась: кошка становилась фоном, фон — кошкой, все взаимодействовало и обменивалось ионами. Люди, которые принимают галлюциногены, описывают похожее восприятие объектов. У меня нет шизофрении, я не принимаю галлюциногены, но некоторые образы в голове мерцают примерно так же. Присмотритесь как следует, и вы не сможете этого не заметить. Просто покоритесь им и позвольте развиваться. А сами сидите спокойно, не разговаривайте с людьми слишком много и старайтесь поместить кошку в мерцание, а грамматику — в картинку.

Грамматическая перспектива

Слово «грамматика», как и «мерцание», я использую в самом буквальном значении. Грамматика — это фортепиано, на котором я играю по наитию, потому что пропускала школу, когда объясняли правила. Знаю только, что она обладает безграничной силой. Стоит переделать структуру предложения, и его смысл изменится так же явно, как значение снимка при перемещении камеры.

Многие люди знают о фотографической перспективе, но никогда не слышали о словесной. Мысленный рисунок диктует порядок слов.

На нем указано, будут ли в предложении оговорки, будет оно оканчиваться резко или растягиваться многоточиями, будет оно длинным или коротким, в действительном или страдательном залоге. Говорите не вы, а картинка.

Как пишут романы

Я начинала роман «Играй как по писаному» так же, как и другие свои произведения, — не с персонажа, сюжета или даже эпизода. В голове были лишь две картинки и намерение написать книгу столь закольцованную и быструю, чтобы она закончилась еще до того, как читатель это заметит; книгу настолько стремительную, чтобы она практически не существовала на бумаге.

На первом изображении было пустое белое пространство. Оно диктовало повествование, в котором все происходящее прямо-таки слетает со страниц. Эта картинка не рассказывала истории и не предлагала ситуаций.

За это отвечало второе изображение: молодая длинноволосая женщина в коротком белом платье прогуливалась по казино «Ривьера» в Лас-Вегасе в час ночи. Она проходила сквозь залы в одиночестве и поднимала телефонную трубку.

Она была несовершеннолетней актрисой, которую я иногда видела в районе Лос-Анджелеса. Кто ей звонил? Почему нужно было дожидаться звонка именно здесь? Как она пришла к этому моменту своей жизни? Именно это мгновение заставило «Играй как по писаному» рассказать мне свою историю, хотя в романе оно появилось лишь косвенно, в начале первой главы: «Мария составила список вещей, которых она никогда не сделает. Она никогда не будет гулять одна в казино после полуночи».

Я припоминаю целый ряд картинок, которые возникали в начале работы над «Книгой общей молитвы», которую я только что закончила. Одну из них — с беватроном — я уже упоминала. На другой была газетная фотография угнанного самолета, горящего в пустыне на Ближнем Востоке. Еще на одной — ночной вид из гостиничного номера на колумбийском побережье, где я однажды провела неделю с паратифом (кишечная инфекция. — Прим. T&P). Мы с мужем представляли США на кинофестивале, и это было худшее место для лихорадки, потому что каждую ночь генератор выходил из строя. Свет гас. Лифт останавливался. Муж ходил на вечерние мероприятия, оправдывался за мое отсутствие, а я оставалась одна в темной гостиничной комнате, стояла у окна, пыталась позвонить в Боготу, смотрела, как поднимается ночной ветер, и гадала, что же я делаю здесь, в 11 градусах от экватора, с температурой 39,4°C. Вид из того окна и горящий самолет фигурируют в «Книге общей молитвы», но ни одно из этих изображений так и не рассказало мне нужной истории.

Ее поведала мерцающая картинка, собравшая воедино все остальные, — аэропорт Панамы в 6 утра. Я была там лишь однажды, когда самолет в Боготу остановился на часовую заправку, но то, как аэропорт выглядел тем утром, наложилось на все, что я видела до того, как закончила «Книгу общей молитвы». Мысленно я жила в том аэропорте несколько лет. Я до сих пор могу почувствовать горячий воздух, когда схожу с самолета, вижу, как тепло поднимается с дороги. Моя юбка становится сырой и морщится на ногах. Асфальт прилипает к сандалиям. Большой хвост самолета Pan American возвышается над краем шоссе. Я могла бы сказать, что помню сорокалетнюю женщину из Северной Америки с огромным квадратным изумрудом на месте обручального кольца, но ее там не было. Я придумала ее, как и страну, в которой находится аэропорт, и семью, которая этой страной правит. Женщина никуда не летит и никого не встречает. Она заказывает чай в кофейне и настаивает, чтобы вода кипела на ее глазах не меньше 20 минут. Почему она никуда не направляется? Откуда она приехала? Где она взяла этот изумруд? Какое расстройство заставляет ее думать, что вид кипящей воды что-то изменит?

«Четыре месяца она появлялась то в одном, то в другом аэропорте, что было заметно по штампам в ее паспорте. Все эти места выглядели одинаково. Иногда знак на башне говорил «Bienvenidos», а иногда — «Bienvenue», где-то было жарко и влажно, где-то — жарко и сухо, но в каждом из аэропортов пастельные бетонные стены ржавели и пачкались, в болоте у взлетно-посадочной полосы таились неисправные фюзеляжи от Fairchild F-227, и воду нужно было кипятить».

«Я знаю, почему Шарлотта ездила в аэропорт, даже если там не было Виктора».

«Я знаю об аэропортах».

Эти строчки появились где-то в середине «Книги общей молитвы», но я записала их задолго до того, как выяснила, что случилось с Шарлоттой Дуглас и почему она ездила по аэропортам. Пока я их не написала, в голове не было никакого персонажа по имени Виктор.

«Я знаю, почему Шарлотта ездила в аэропорт» звучало как-то неполно. «Я знаю, почему Шарлотта ездила в аэропорт, даже если там не было Виктора» уже давало некий толчок повествованию. Но, что важнее, пока я не написала эти строки, я даже не знала, кем был этот «я», который рассказывал историю.

До того момента я думала, что этот «я» будет не более чем голосом всеведущего рассказчика из XIX века.

Но этот «я» был голосом без автора. Этот «я» был кем-то, кто не только знал, почему Шарлотта ездила по аэропортам, но еще и что-то о человеке по имени Виктор. Кем был Виктор? Кем был рассказчик? Почему он рассказывал мне эту историю?

Если бы я знала ответ хотя бы на один из этих вопросов, мне бы не пришлось писать роман.

Где можно учиться по теме #писательское мастерство

Читайте нас в Facebook, VK, Twitter, Instagram, Telegram (@tandp_ru) и Яндекс.Дзен.