Когда проект «Последний адрес» вешает памятные таблички на дома, где жили жертвы репрессий, нынешние их жильцы часто не согласны с такой инициативой и отстаивают свое право не помнить. В ходе дискуссии, посвященной механизмам культурной памяти, фотограф Икуру Куваджима, литературный критик Анна Наринская и кураторская команда галереи «Пересветов переулок» обсудили, как современное искусство работает с темами памяти и забвения. Дискуссия приурочена к выставочному проекту «Репатриация», в рамках которого Икуру Куваджима актуализирует пласты памяти, связанные с узниками ГУЛАГа: художник выловил у берегов Исландии куски деревьев, срубленных заключенными в Сибири, и дал корягам вторую жизнь. T&P записали главное.

«Механизмы культурной памяти»

Дискуссия. 27 апреля 2019. Галерея «Пересветов переулок». В рамках выставочного проекта «Репатриация». Организаторы — галерея «Пересветов переулок», Государственный музей истории ГУЛАГа

Анна Наринская

Журналист, литературный критик, куратор выставок

Дарья Серенко

Руководительница галереи «Пересветов переулок», поэтесса, организатор акции «Тихий пикет», преподавательница НИУ ВШЭ

Оксана Васякина

Сотрудница галереи «Пересветов переулок», поэтесса, феминистка, куратор, исследовательница истории ГУЛАГа

Александра Киселева

Сокуратор галереи «Пересветов переулок», куратор выставки «Репатриация», художница

Икуру Куваджима

Фотограф и художник из Японии

Между памятью и забвением

Анна Наринская: Осенью прошлого года я делала выставку к пятилетию проекта «Последний адрес» («Последний адрес/пять лет». — Прим. T&P), посвященную борьбе людей, желающих помнить и желающих забыть. Самое важное, что есть в этой выставке, — констатация конфликта между памятью и забвением. В экспозиции был такой поразительный экспонат — переписка между директором завода одного маленького далекого города и внучкой его расстрелянного в 1937 году предшественника. Директор добился, чтобы в честь этого человека на заводе повесили табличку, а через пару лет внучка расстрелянного случайно узнала об этом и стала писать письма нынешнему директору. В переписке они меняются местами: семья все эти годы пытается ну не то чтобы забыть, но, во всяком случае, «не остро помнить» об расстрелянном, и вдруг появляется внешний человек, для которого эта память невероятно важна, возвращающий ее.

Готовясь к выставке, я провела мини-исследование: прочитала протоколы заседаний ТСЖ по поводу установки памятных табличек. По закону повесить такую табличку на дом можно, только если с этим согласны больше половины его жителей. Я записала объяснения людей, которые не хотят вешать таблички, а «Театр.doc» по этим диалогам сделал небольшую пьесу. Сценарий, который мы написали с Еленой Ваниной, основан на собрании ТСЖ Дома писателей в Лаврушинском переулке, где жил Пастернак. Многие жильцы этого дома сидели, поэтому на нем предполагалось установить сразу несколько табличек. Среди противников была начальница ТСЖ, которая заявила: «Хорошо, голосуем, но если хотя бы один человек против, то ничего не устанавливаем. Я против».

Многие жильцы считают, что приговоренные люди действительно были японскими или немецкими шпионами. Зачем же вешать в их честь таблички? Да и вообще — если на твоем доме устанавливают табличку о том, что здесь (а вполне возможно, даже в твоей квартире) расстреляли столько-то людей, то как ты будешь жить там с этим знанием? Либо возненавидишь тех, кто тебе об этом напоминает, либо начнешь интересоваться этой темой и размышлять, почему эти люди вмешиваются в твою жизнь и зачем вообще о них надо думать.

Люди готовы защищать свое право не помнить и не знать,

и это не только российский феномен. Например, в Германии и некоторых других европейских странах перед дверями домов, откуда увели евреев, устанавливают так называемые камни преткновения, и этот проект Гюнтера Демнига тоже воспринимается с невероятным сопротивлением.

Другая большая выставка на тему памяти и забвения посвящена одному из известнейших арт-деятелей фашистской Германии Хильдебранду Гурлитту («Гурлитт: инвентаризация. Арт-дилер в нацистской Германии». — Прим. T&P). Гурлитт, который должен был стать одним из кураторов Музея фюрера, собирал так называемое дегенеративное искусство двумя способами: либо брал себе картины, которые выкидывали из музеев, либо покупал полотна за бесценок у богатых евреев, которых вот-вот должны были сослать в лагеря. Его сын долгое время держал в тайне всю эту огромную коллекцию в подвале своего дома (ее обнаружили во время обыска в 2012 году. — Прим. T&P).

Удивительно, но на выставке не поднимался вопрос об оправдании или обвинении Гурлитта. Ее смысл был в том, что на него можно посмотреть двумя способами: как на абсолютного гада, пользовавшегося отчаянным положением людей, или как на спасителя картин, которые иначе просто уничтожили бы. Отсюда вывод: человек вообще не должен оказаться в ситуации выбора, в которую его ставит тоталитарный режим, когда нужно решать, быть тебе подлецом так или подлецом сяк.

Актуализация памяти

Александра Киселева: У искусства несколько режимов работы с памятью. Есть память частных людей, живших во время каких-то событий и помнящих о них. А если мы не были свидетелями произошедшего, то это уже будет память как то, к чему мы можем подключиться, — и тогда мы соглашаемся помнить что-то определенным образом. Искусство может отметить события и разместить их в пространстве истории, а может дать понять, что те события и реалии на самом деле продолжаются, и это продолжение мы можем почувствовать.

Во время поездки в Исландию художник Икуру Куваджима собрал прибитые к берегу куски дерева, которые (по мнению некоторых исследователей. — Прим. T&P) когда-то рубили заключенные ГУЛАГа в Сибири, и вернул их обратно в Россию. Уже само это действие запустило определенные процессы, связанные с памятью. Сложно представить себе путь этих деревьев. Многие посетители выставки «Репатриация» спрашивают, можно ли посмотреть карту их перемещения, однако их маршрут, наверное, и должен оставаться непредставимым. Деревья приплыли, их путь окончен — а Икуру продолжает его, актуализирует реальность произошедшего. Реально то, что эти деревья плавали по океану около десяти лет, но так же реально и то, что люди, которые их рубили, порой даже больше времени проводили в каких-то непредставимых перемещениях и наверняка на излете своей свободной жизни даже не могли представить себе, где они окажутся.

Мой любимый пример актуализации памяти в искусстве — работа Ханса Хааке. Он предложил на клумбе во дворе Рейхстага, на фасаде которого написано: «Немецкому народу» («Dem deutschen Volke»), выложить слова: «Населению» («Der Bevolkerung». — Прим. T&P). Хааке считает, что нужно включить в народ все население — не только немцев, но и тех людей, которые приехали в Германию и стали (или еще нет) ее гражданами. Предполагалось, что парламентарии бросят по горсти семян в эту клумбу — и таким образом признают, что на фасаде Рейхстага написана по нынешним меркам фашистская надпись.

Как помнят в разных культурах

Дарья Серенко: Память конструируется в каждой культуре особым образом. Мы ориентируемся на существующие в нашей стране конструкты и социализируемся внутри того, как здесь помнят.

Икуру Куваджима: Я два года жил на Украине, а в 2010 году переехал в Киргизию и Казахстан, где много потомков заключенных. Жители Средней Азии часто сами начинают об этом рассказывать. Я начал изучать тему, но как фотограф и художник ничего не делал: в то время я занимался прямой фотографией, то есть снимал что есть, а на месте ГУЛАГа там ничего нет — только колючая проволока и степь. Раньше в Казахстане было неуместно говорить про репрессии и голод, но в прошлом году правительство даже финансировало проект на эту тему и у художников были выставки где-то в Европе. Так что теперь там вроде бы можно об этом говорить, а вроде бы по-прежнему нельзя.

Анна Наринская: А разве в Японии не та же проблема — невозможность говорить о Второй мировой войне?

Икуру Куваджима: В Японии есть люди, которые думают, что империализм был во благо: якобы наша страна пыталась освободить Азию и защищала людей, хотя на самом деле она оккупировала Курилы, колонизировала Маньчжурию и пошла дальше в Юго-Восточную Азию. Другие японцы — назовем их либералами — считают, что Япония делала что-то плохое, надо перед всеми извиниться и т. д. В последние 60–70 лет идет постоянная борьба между этими двумя группами. И еще, конечно, большому количеству аполитичных японцев просто все равно. В японских школах мало говорят о Второй мировой: мол, была война, это было плохо — и все.

Анна Наринская: А вот у нас дети, сдающие ЕГЭ, должны знать о Великой Отечественной войне в подробностях: кто, когда и какую речку перешел, где какие подвиги были. Так что у нас тоже важный вопрос: кто хозяин памяти?

Мемориальный знак в рамках проекта «Послед...

Мемориальный знак в рамках проекта «Последний адрес». Источник: Mlarisa / commons.wikimedia.org

Колонизация памяти

Дарья Серенко: С памятью происходит то же, что и с реальными физическими территориями: ее можно колонизировать. Вместе с жителями «дома на ножках», в котором я живу, мы сделали галерею и лекторий и в прошлом году все вместе отмечали 9 Мая прямо в подъезде. Спустились разновозрастные жители, мы выпили чаю, посмотрели пару фильмов и сели разговаривать. В лифтах заранее висели афиши о мероприятии: «Поздравляем всех с 9 Мая — Днем памяти». Несколько человек сказали: «Что же вы повесили такую афишу? Какой же это День памяти, если это День Победы?» Но жители сами выбрали такую надпись.

Получается, что есть «верхушка», которая что-то навязывает, и есть низ, который сопротивляется или присваивает. В нашем случае на уровне низовых, горизонтальных инициатив произошел раскол, возникла дихотомия памяти и победы. Мы все время пытаемся приостановить память и иметь дело с ее результатами.

Анна Наринская: Память даже в ее течении легко перекривить. Например, «Бессмертный полк» задуман как память — ведь это фотографии людей, которые действительно погибли, это вроде бы то же самое, что делает Икуру. Но в какой-то момент эта память о трагедии переформатируется в память о победе и все равно присваивается. Однако это не всегда идеологический момент. У нас есть важнейшее присвоение памяти — уверенность, что Сальери убил Моцарта. Мы все знаем, как было на самом деле, но это просто сильное культурное высказывание.

Когда у тебя есть глыба под названием «Победа», в которой нет разных людей — тех, кто погиб, тех, кого поставили в заградотряды и т. д., — все это легче присвоить. Это хорошо видно по тому, что произошло с Музеем блокады (Музеем обороны и блокады Ленинграда. — Прим. T&P) в Петербурге. Это было маленькое пространство, которое сделали сами жители. На новый музей, которым занимается бюро, построившее «Охта-центр», выделили какую-то чудовищную сумму. И первым делом эти люди прямо заявили, что делают музей не трагедии, а подвига. Трагедию невозможно присвоить. А вся эта архитектура настроения (чтобы ты входил — а там темно и страшно, и маленький кусочек хлеба посередине) способствует тому, что вместо человеческих жизней, которые были задействованы в этой трагедии, остается лишь абстракция.

Сегодня в России память и подвиг, память и победа находятся в конфликте.

Вообще, «подвиг» — вымученное понятие, пустое слово, годящееся только для идеологии. Когда человек бросался под танк — это подвиг или вынужденный поступок, потому что в него сзади стреляли заградотряды?

Оксана Васякина: Язык, на котором говорит современный русский человек, пропитан политикой и историей, насколько пропитана ими древесина, которую Икуру репатриировал в Россию.

Мы живем в диалектическом мире — словно в том, который описывали средневековые географы, считавшие, что Земля плоская. С одной стороны есть люди, которые помнят о жертвах репрессий, а с другой живут те, кто верит в победу. И когда мы подходим к краю Земли и смотрим вниз, и они тоже подходят к краю, мы друг друга видим, но как будто не можем встретиться.

У нас есть мертвецы, с которыми мы можем жить, и мертвецы, с которыми мы жить не можем. Мертвые люди всегда среди нас, мы включаем их в свое сообщество и наделяем их чувствами, когда ходим на могилы или вешаем таблички. Я не верю, что можно каждый день ходить и спотыкаться об один и тот же порожек. Ты три раза споткнешься, а на четвертый он станет частью твоей памяти и культуры. Так и это «кладбище», на котором я не хочу жить, спустя время станет частью моей истории, которой я смогу поделиться со своим окружением и со своими детьми.

Мы публикуем сокращенные записи лекций, вебинаров, подкастов — то есть устных выступлений. Мнение спикера может не совпадать с мнением редакции. Мы запрашиваем ссылки на первоисточники, но их предоставление остается на усмотрение спикера.