Современная культура живет ностальгией, век бунтарей-авангардистов давно минул, и, кажется, литературе не суждено предложить ничего нового после экспериментов Хармса, жестокости серии «Альтернатива» в оранжевых обложках и многослойной сложности Джойса. Однако литературные критики и сами писатели считают иначе. «Новое», говорят они, появляется в литературе так же часто, как в нашей повседневной жизни, языке и даже душевной организации. О том, как обнаружить инновации в поэзии и прозе, рассказывают Евгения Вежлян, Оксана Васякина, Анна Наринская, Евгения Некрасова, Денис Ларионов и Илья Кукулин.

Евгения Вежлян

Литературный критик, поэтесса, социолог литературы руководитель направления «Новейшая русская литература и творческое письмо» РГГУ, кураторка Московской школы новой литературы

Оксана Васякина

Поэтесса, фем-активистка, кураторка Московской школы новой литературы

Анна Наринская

Журналист, литературный критик, куратор выставок

Евгения Некрасова

Сценарист, писательница, кураторка Московской школы новой литературы

Денис Ларионов

Поэт, прозаик, литературный критик

Илья Кукулин

Литературовед, литературный критик, поэт, культуролог

Новизна как концепция

Евгения Вежлян: Что делает литературу новой, актуальной и какую роль в этом играют социальные институты и литературный менеджмент? Мысль о спонтанности, ни-с-чем-не-связанности и «творческости» литературы мне не близка. Наоборот, новизну дает соотнесенность с широко понятой современностью — событиями в культурном, экономическом и политическом пространствах. Пример новой литературы, устремленной не в прошлое, а в свое предполагаемое будущее, — «Памяти памяти» Марии Степановой.

Когда зимой она получила премию «НОС», это вызвало у многих недоумение и растерянность, спровоцировало противостояние вкуса и читательского ожидания, сформированного всей системой функционирования нашей литературы. Эта растерянность кажется мне признаком новизны.

Анна Наринская: Проблемой был не вопрос художественности или жанра: что это — огромное эссе или интимный дневник? Поводом для дискуссий стало другое: незадолго до этого книга «Памяти памяти» получила главный приз «Большой книги». И люди осуждали нас (Анна Наринская была председателем жюри литературной премии «НОС» в 2018 году. — Прим. T&P) по двум причинам. Во-первых, слишком много денег в одни руки (и это тоже можно обсуждать). Во-вторых, финалисты «Большой книги» — это приоритетная выкладка магазина «Москва». Людям, следящим за премией «НОС», которая позиционируется как интеллектуальная, совпадение этих двух вещей показалось неправильным.

Основатель премии Ирина Прохорова любит напоминать, что возможная трактовка названия — не только «Новая словесность», но и «Новая социальность». Так или иначе, премия в абсолютном плену у слова «новый». Но все эти книги написаны буквами, на страницах, на русском языке. Что же в них нового?

О книге Марии Степановой говорили, что такого русские еще не писали.

«Памяти памяти» создана в пограничном стиле, это сентиментальное исследование души, отсылающее к Винфриду Георгу Зебальду и Альберто Мангелю, некий самокопательно-культурный поток сознания, принятый на Западе. Выходит, что эта книга наследует огромному количеству литературы, написанной не по-русски. Что же в ней нового?

Это «непрямолинейное» определение уводит нас от главного — того, что сказано в тексте. Полнота текста и есть его новизна, но это каждый раз новизна неопределяемая, работающая только с конкретным случаем. Всегда очень соблазнительно говорить, что «мы сейчас вам расскажем, как надо по-новому», но это немного рекламный подход.

Денис Ларионов: Мне кажется, что новое нужно переопределять каждый сезон. Не знаю, что в этом рекламного. Даже из десяти книг в шорт-листе премии «НОС» как минимум две — действительно новые, они могли быть написаны только сейчас. Книга Марии Степановой могла сложиться и быть прочитанной именно в 2018 году.

Илья Кукулин: Проблема не только в том, что новизна переопределяется каждый сезон, но и в том, что она бывает очень разной. Бывают явления, которые сразу всем приходятся по мерке. Когда «улица корчится безъязыкая — ей нечем кричать и разговаривать», многие люди говорят, что это их язык, они хотели бы так сказать, если бы могли, и теперь могут. Бывают произведения, которые, наоборот, оказываются непонятными для читателей и даже литературоведов — например, поэзия Велимира Хлебникова или книги Павла Улитина. Но почему-то и то и другое мы называем новой литературой.

Зачем вообще литературе быть новой? Сознание человека постоянно меняется, его внутренняя жизнь, несмотря на великие произведения, созданные в прошлом, трансформируется и требует новой чувствительности.

Произведения, которые потом опознаются как новые и открывают путь развитию литературы, как раз говорят о трансформации сознания и дают людям другие органы чувств.

Новизна в литературном произведении — не историческая, не новизна знаков эпохи. Некоторые авторы старались ловить новые словечки, новые вещные отношения. Например, Андрей Вознесенский, как только появлялись новые жаргонные или сленговые слова, сразу тащил их в свои стихи и был абсолютно убежден, что это делает их современными. На мой взгляд, это тупиковый путь. Литература говорит о том, как трансформируются способы отношения человека с самим собой. Книга «Памяти памяти» работает именно таким способом.

Евгения Вежлян: Часто новаторов не замечают, потому что никто не понимает, на что именно нужно обратить внимание. А потом, когда оптика отстроилась, приходит тот, кто уже не первый, и вот оно, пожалуйста. Например, Сигизмунд Кржижановский выстрелил через 50 лет после своих основных текстов, в эпоху постмодернизма, когда все уже читали Борхеса и стали их сравнивать.

Менеджмент нового

Илья Кукулин: Новизна в искусстве стала восприниматься как ценность приблизительно с начала XIX века. С тех пор в истории культуры появлялись люди, которые способствовали рождению нового, не будучи сами авторами: редакторы, критики, организаторы литературных вечеров, салонов, журналов и многие другие. Литературный менеджмент через редактуру, предоставление площадки для выступления, выдачу премии ровно этим и занимается. Например, Томас Вулф, автор романа «Взгляни на дом свой, ангел», писал тяжело, мучительно, зацикливаясь на собственных неврозах. В одной из биографий писателя сказано, что четырехмоторный самолет его дарования вывели на взлетную полосу двое редакторов.

Бывают люди, помогающие преодолеть политическую цензуру или общественные условности. Или великие главные редакторы издательств, как Самуил Маршак во главе легендарной ленинградской редакции «Детгиза» (Детского государственного издательства. — Прим. T&P), в которой публиковались Даниил Хармс, Александр Введенский и другие. В 1960-е годы были гениальные редакторы, которых никто не помнит, — например, Юрий Коротков, печатавший в серии «Жизнь замечательных людей» совершенно невозможные в советские времена вещи.

Анна Наринская: Рассказы Раймонда Карвера, звезды американского минимализма, прерываются, когда ничего еще не произошло, все они — преамбулы к тому, что не описано, и потому гениальны. Но лет десять назад обнаружили черновики писателя — многоречивые, длинные, где все как раз написано. И кто теперь автор — Карвер или его редактор Гордон Лиш?

К новому сквозь старое

Оксана Васякина: Как представительница поэзии, которую принято называть актуальной, я мыслю себя частью новой литературы, но меня интересует всеобщая любовь к старому. Так получилось, что мой текст оказался в коротком списке премии «Лицей» и в соцсетях развернулась дискуссия вокруг вошедших в шорт-лист произведений. Люди выражали свое возмущение тем, что авторы, номинированные на премию имени Александра Пушкина, используют такой низкий язык.

У нас есть это золотое, неподъемное прошлое в раме, на постаменте, которое передается из эпохи в эпоху. Люди все время считают, что «поэзия погибла» и раньше было лучше. Обращать внимание на классиков действительно важно, потому что это почва, на которой мы растем, и язык, который передается из поколения в поколение. Но большинство людей, получающих общее образование, не знают о целом пласте поэтических и прозаических явлений, существовавших после акмеистов и футуристов. И поэтому, когда сегодня мы читаем современную поэзию, не подражающую Маяковскому или Бродскому, нам непонятно, откуда растут ноги у этих странных текстов, почему это вообще стихи и зачем они написаны. У нас нет истории современной поэзии — это большой пробел. Но в интернете есть несколько мест, где можно окунуться в эти тексты. Я верю: единственное, что может научить, — это чтение.

Источник: torange.biz

Источник: torange.biz

Что такое «новая социальность»?

*

«Нужно писать только те книги, от отсутствия которых страдаешь. Короче: свои настольные».       Марина Цветаева. «Земные приметы»

Евгения Некрасова: Марина Цветаева говорила, что нужно писать книги, которых тебе не хватает*. И я написала «Калечину-Малечину». Но мне недостает многих других книг. Мне не хватает Салли Руни, ее «Conversations with Friends» по-русски. Это история о 20–30-летних людях, которые просто переписываются в Facebook, ходят на тусовки, разговаривают. Я не такой уж знаток англоязычной литературы, чтобы сказать, что это новая словесность или новая социальность, но это актуальный текст.

Для меня новая литература описывает то, что происходит в последнее время, или говорит то, что вообще никогда не было сказано (или не было сказано с такой силой). Но новый язык тоже важен. Если в книге десять раз упомянут iPhone, но при этом она написана словно в 1980-х или даже 1990-х, новизны там нет.

В целом мне ближе «новая социальность», чем «новая словесность». Россия — огромное поле для писателей. Вокруг происходит много всего, не обязательно плохого и печального. Например, мне было бы интересно прочесть буржуазный и даже несколько раздражающий текст о людях, работающих в издательстве или в какой-то творческой сфере.

Оксана Васякина: Все считают, что поэзия обслуживает определенные темы, что она — про любовь, про хорошее. Но эмоциональный спектр, с которым может работать поэзия, не такой уж большой. Едва выйдя за его пределы, она становится чем-то другим. Но поэзия никому ничего не должна. Она — фонарь, который мы наводим на реальность в темноте. Чем больше света, тем больше мы будем знать о мире.

Анна Наринская:

Когда я начинала писать про русскую литературу, авторы сидели, как Пруст, в своих пробковых комнатах и никогда не выглядывали из них. Отличался разве что Пелевин, который все-таки знал, что бывают ларьки и в них сидят чеченцы.

Сейчас происходит некоторый сдвиг, авторы начинают выглядывать из окон, даже в массовой литературе — например, Дмитрий Глуховский написал «Текст», где долго описывает, как ходит по торговому центру «Атриум». Он не беспокоится о том, что через пятьсот лет читатель не поймет про «часы Swatch» и надо будет делать сноску. Хотя русский писатель обычно писал так, чтобы сноски не понадобились. В шорт-лист премии «НОС» вошла книга «Раунд» Анны Немзер с описанием рэп-баттлов и притеснения геев в Чечне. Я считаю важным, что она попыталась освоить такие новостные вещи традиционным методом романа. Нужно не стесняться нового, не пренебрегать им, не думать, что мы где-то в вечности.

«Новое» — это то, что прочитано и прочувствовано всеми как новое. «Новое» — это не то, что назначается, а то, что случается. В очереди за автографом Степановой стояли женщины, которые отнюдь не выглядели так, будто способны прочесть этот сложный роман. Они вычитали из него другое, обливаясь слезами, показывали фотографии своих бабушек и говорили: «Я прочла, и я сразу залезла на антресоль и достала все».

Илья Кукулин: Существует два представления о культуре, впервые описанные замечательным русским ученым-эссеистом Леонидом Баткиным в эссе «Неуютность культуры». Первое: культура — это храм, в котором вести себя нужно чинно и благопристойно. Но есть и культура, которую Баткин назвал «трагической» — в ней ты все время нарушаешь какие-то правила. И когда после многих произведений, написанных языком, который воспринимается как условный, устаревший, появляется что-то, говорящее о проблемах современных людей, это кажется глотком свежего воздуха. Для меня им стала книга Елены Костюченко «Условно ненужные». В ней говорится о явлениях, которые у нас не принято замечать, которые у всех на уме, но обычно не попадают в литературу — вроде молодежных сквотов, где употребляют психоактивные вещества. Тексты Костюченко каким-то образом подсказывают мне, что можно сделать с самим собой, знающим о существовании такого рода людей рядом, как продолжать жить, не впадая в панику.

Есть замечательная цитата из эссе современного поэта Михаила Айзенберга, с которым мы много раз спорили, что такое «новое» в литературе. Два собеседника говорят: «Скажи, пожалуйста, а как бы ты назвал стихи, которые меняют наше представление о том, что вообще такое поэзия?» — «Я бы их назвал хорошими». — «А как бы ты назвал стихи, которые написаны, может быть, интересно, но не меняют нашего представления о том, что такое поэзия?» — «Я бы сказал: „Ну, хорошие стихи“». И для меня вся собака зарыта именно вот в этом «ну». «Ну» — это то, что уже отвечает нашим представлениям о том, как существуют проза и стихи. Когда это «ну» отбрасывается, когда меняется представление о том, какой может быть литература, исчезают все гарантии. Но зато появляется возможность заново понять самого себя и измениться.

Какова роль преподавателя современной литературы?

Евгения Вежлян: Образование — это история иерархических отношений, передачи знания от тех, кто знает, к тем, кто знает меньше, или даже к тем, кто не знает, и установление канонов. Все, что мы сказали о новой литературе, предполагает, что нужно по-другому относиться к тому, что мы делаем как педагоги.

Денис Ларионов:

Чтобы минимизировать иерархические отношения между студентами и преподавателями, нужно апеллировать к личному опыту учеников как читателей

и обращаться к текстам, которые, на первый взгляд, не так уж сильно связаны с поэтическими — например, философским или культурологическим. Важно показать исторический, социальный и даже экономический контекст, в котором они были созданы. Это работает: многим студентам книги Владимира Сорокина становятся понятны только после объяснения о том, в каких условиях они стали возможны. Свою задачу я вижу в попытке выстраивания непрямой линии от Пушкина до поэта Оксаны Васякиной.

Евгения Вежлян: Разные дисциплины, которые ведут разные люди, — это некоторый связанный культурный универсум. Задача преподавателей — показать, как это связывание происходит.

Илья Кукулин: Мне важно помочь опознать два ключевых элемента для работы с литературным произведением. Во-первых, нужно понять, как современное произведение, которое существует здесь и сейчас («хорошие» стихи или «хорошая» проза, а не «ну, хорошая»), написано здесь и сейчас, как в отношении его собственной устроенности, так и в отношении многообразия его связей с окружающим миром — социальных, экономических, философских и т. д. Во-вторых, я хочу помочь примерить литературное произведение на себя, то есть понять: а что, собственно, мне от этого? Как я могу с собой через это произведение что-то сделать? Причем такие вещи никогда не могут быть сказаны прямо. Когда люди находят ответы на вопросы, которые им интересны, они сами осознают, что эти проблемы значат гораздо больше, чем казалось раньше.

Анна Наринская: Я, наоборот, люблю иерархические отношения и мечтаю прочитать длинную лекцию, а потом принимать экзамен. Но этого не происходит, и сейчас я преподаю в Школе дизайна НИУ ВШЭ никому не ясный предмет под названием «сторителлинг» (в моем случае это просто creative writing). Когда недавно я попросила студентов написать рассказ о себе, люди были в ступоре, но одна девочка, мучающаяся от жуткой аллергии, сказала: «Пойду сейчас домой и напишу рассказ о своей аллергии, потому что ничего более важного в моей жизни сейчас нет».

Евгения Некрасова: Я год преподаю кинодраматургию в МШНК и пришла к выводу, что иерархический элемент важен. Но важен и диалог: студенты слушают меня, а я очень внимательно буду слушать их, и тогда они будут слушать себя тоже. Мне безумно понравилось то, что рассказала Анна, потому что вы даже не представляете, насколько для человека бывает важно взять и написать про свою проблему. Ему самому станет несколько легче. Но главное — он (или она) поможет огромному количеству других людей, которые мучаются от тех же вещей. Это в первую очередь вопрос темы, и уже во вторую — языка.

Оксана Васякина: Я верю, что человек должен быть наполнен текстами, поэтому мы со студентами будем учить их наизусть. Это не обязательно будут огромные поэмы, достаточно нескольких строчек в неделю. Лично мне это помогает жить и работать с реальностью.

Литература

  • Баткин Л. Неуютность культуры // Пристрастия. Избранные эссе и статьи о культуре. М.: Курсив-А, 1994.

  • Вулф Т. Электропрохладительный кислотный тест. М.: Аркадия, 2018.

  • Вулф Т. Взгляни на дом свой, ангел. М.: Эксмо, 2008.

  • Глуховский Д. Текст. М.: АСТ, 2017.

  • Гольдштейн А. Памяти пафоса. Статьи, эссе, беседы. М.: Новое литературное обозрение, 2009.

  • Зебальд В.Г. Аустерлиц. М.: Новое издательство, 2019.

  • Костюченко Е. Условно ненужные. М.: Common Place, 2014.

  • Крученых А. Сдвигология русского стиха: Трахтат обижальный (Трактат обижальный и поучальный): Книга 121-ая. М.: Тип. ЦИТ, 1922.

  • Лейдерман Ю. Моабитские хроники. М.: Vozdvizhenka Art House, 2017.

  • Мангель А. Curiositas. Любопытство. М.: ИД Ивана Лимбаха, 2017.

  • Мещанинова Н. Рассказы. СПб.: Сеанс, 2017.

  • Некрасова Е. Калечина-Малечина. М.: АСТ, 2018.

  • Немзер А. Раунд. М.: АСТ, 2018.

  • Петрова А. Аппендикс. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

  • Степанова М. Памяти памяти. М.: Новое издательство, 2018.

  • Шишкин М. Венерин волос. М.: АСТ, 2014.

Мы публикуем сокращенные записи лекций, вебинаров, подкастов — то есть устных выступлений. Мнение спикера может не совпадать с мнением редакции. Мы запрашиваем ссылки на первоисточники, но их предоставление остается на усмотрение спикера.

Где можно учиться по теме #литература

Читайте нас в Facebook, VK, Twitter, Instagram, Telegram (@tandp_ru) и Яндекс.Дзен.