На примере Дэвида Боуи, Леонида Федорова, The Velvet Underground, «Ленинграда», Монеточки, Face и других Максим Семеляк разбирается, что считать современной музыкой. Почему классика вечна, а хиты — нет? Чего не хватает современникам, чтобы быть современными? T&P записали главное.

Максим Семеляк

Музыкальный критик, редактор, журналист

Почему мы ищем современность

На вопрос «Кто современен?» ответить легко. Можно с ходу назвать 10–20 коллективов, идеально вписывающихся в современную палитру времени. А вот на вопрос «Что современно?» ответа нет. Не существует некой общей парадигмы, общей стихии, в которую эти группы и исполнители были бы погружены. Мы пребываем в ситуации, о которой Юрий Мамлеев говорил, что все вокруг свободны, а свободы нет. Поэтому «Что современно?» — это, конечно, вопрос невротика, слегка обалдевшего от обилия и доступности информации. Ему начинает мерещиться некая сверхсовременность, вечное знание, которое от него утаивают. Ему кажется, что от него что-то ускользает, и поэтому он начинает думать обо всех этих концепциях постправды, постсовременности и т. д.

Возьмите любые современные коллективы. Хорошие группы? Конечно. Современные? Безусловно. Но как будто чего-то не хватает.

Сочетание бесконечного поиска современности и неудовлетворенности определяет во многом современное музыкальное состояние. А куда, собственно, подевалась современность? Последнее мало-мальски оформленное течение в России — это пресловутая субкультура хипстеров и соответствующей музыки. Это течение имело начало и конец, свои границы, клубы, коллективы, свою эстетику и было во многом заточено под два фактора — сентиментальность (винил, бороды и т. п.) и технологичность.

Сентиментальность и технологичность

По мнению Джорджо Агамбена, подлинно современен тот, кто не идет в ногу со временем и именно поэтому более других способен улавливать свое время. Чтобы понять, кто современен и что современно, нам необходим взгляд со стороны. В музыке эти агамбеновские поэтические рассуждения находят, пожалуй, наиболее благодатную почву. Это связано, во-первых, с абстрактным характером самой музыки. Во-вторых, музыкальная ткань последнего времени в достаточной степени инспирирована тенями из прошлого. Десять лет назад на короткое время воцарился стиль, который назвали хонтологией (словом, которое Жак Деррида придумал по другому поводу). Эта туманная музыка отсылала к прошлому, к неким воспоминаниям. Короче говоря,

музыка наиболее подвержена нашим спекулятивным рассуждениям о смеси прошлого и настоящего, потому что музыку последних 20 лет определяют два фактора: сентиментальность и технологичность.

Хонтология
«Призракология» (от англ. haunt — «призрак», ontology — «бытие») — термин, введенный Жаком Деррида для обозначения состояния, когда нечто одновременно существует и не существует. — Прим. T&P.

Сентиментальность — это движение к прошлому, использование старых ходов, приемов, мыслей. По большому счету музыкальная мода и ее потребители существуют в духе известного парадокса про Ахилла и черепаху (в данном случае музыкальная мода — это Ахилл, а слушатели — черепаха). Всегда остается этот зазор, который описывает Агамбен, куда устремляются наиболее бойкие, прочные и догадливые исполнители. Так было, например, десять с лишним лет назад с группой Franz Ferdinand, которая переосмыслила классический постпанк.

А технологичность в данном случае не связана непосредственно с интернетом и стримингом. Когда в начале 1980-х годов изобрели компакт-диск, началась эпоха освоения бэк-каталогов, сборников и т. д. и стартовала ретромания, которая достигла расцвета с появлением соответствующих интернет-сервисов — в частности, YouTube.

Три измерения современной музыки

На самом деле мы ищем даже не современность — она вокруг нас со всеми актуальными течениями и технологиями, — а некий свет в современности, современность с двойным дном, подлинную, парадоксальную, ту, о которой говорил Осип Мандельштам и вслед за ним Агамбен (ведь то, что он пишет в эссе «Что современно», во многом продиктовано стихами Мандельштама). Супербудущее — это идея о том, что грань между будущим и настоящим становится все тоньше. Однако мы в равной степени живем и суперпрошлым, постоянно оживляя воспоминания и растягивая настоящее. Супернастоящее можно понимать как 3D-проекцию или зеркало, в котором видишь себя со всех 360 градусов. Как это супернастоящее может реализовать себя в актуальных условиях?

У современной музыки есть три измерения. Каждое из них может служить синонимом современности и одновременно ею не являться.

Первое — мода. Но она связана с отсутствием свободы, не оставляет нам права выбора. Мода подходит ближе всего к пониманию современности, но ею не является. Певица Монеточка, несомненно, модна, но ее музыку нельзя назвать современной.

Второе — совпадение. Быть современным, современником — не значит быть ровесником, речь о некоем временнóм совпадении, его высшая степень — сезонность. Однако в современных исполнителях в диапазоне от Face до Pharaoh есть обаяние юности, но что-то мешает назвать эту музыку стопроцентно современной. Нужно что-то еще.

Третье — повседневность. Не рутина, не хайдеггеровская обыденность и скука, — как пишет социолог Альфред Шюц, повседневность, наоборот, противостоит сну, потому что вынуждает нас постоянно быть начеку, участвовать во всем, наблюдать, сканировать реальность. Шюц говорит, что в мире повседневности мы имеем практический интерес. Главным является то, что я делаю, делал или собираюсь делать. Мир дан человеку, чтобы тот что-то изменил в нем и в свою очередь изменился сам. Российская повседневность — это, конечно, группа «Ленинград» с ее многотысячными концертами и миллионными просмотрами. Современна ли группа «Ленинград»? Думаю, вы и сами знаете ответ на этот вопрос. Разумеется, нет.

Что такое теория «длинного хвоста» и почему она противостоит стратегии блокбастера

Английский журналист Пол Морли, автор выдающейся книги «Words and Music: the History of Pop in the Shape of a City», считает, что современна классика, поскольку поп-музыка (рок и поп в данном случае объединяются в одно) принадлежит концу ХХ века и все даже самые успешные попытки в этой области — не более чем деривативы, которые, конечно, имеют экономические и эстетические основания, но в целом являются заезженным и уже отработанным материалом. Сделать значительный шаг вперед означает откатиться назад к классике, которая дает огромное количество возможностей. От себя добавлю, что классика показывает выход из ситуации псевдо-Ахилла и псевдочерепахи, позволяет разорвать порочный круг, в котором все кружится по гегелевской спирали: в конце 1990-х годов становится популярной музыка конца 1960-х, потом приходит мода на 1980-е, а сейчас поднимают голову 1990-е годы.

Наше восприятие поп-музыки находится между двух огней. В начале 2000-х годов Крис Андерсон придумал теорию так называемого длинного хвоста, и расцвет хипстерской культуры хорошо ее иллюстрировал. Суть этой теории сводилась к тому, что лейблам нужно делать ставку не на одного хитмейкера, способного собрать стадион, а на несколько сотен человек, собирающих небольшие залы. В этом виделось и экономическое, и творческое будущее.

Но что-то пошло не так, и на смену книге Криса Андерсона пришла книга куда менее известная и хуже написанная — «Стратегия блокбастера». Люди все равно остались зациклены на исполнителях-миллионниках, это хорошо видно на примере той же Монеточки, которую постоянно сравнивают с Земфирой. А ее, в свою очередь, когда-то сравнивали с Аллой Пугачевой. Зачем?

Мне кажется, основным девизом нашей музыкальной современности должна стать не набившая оскомину уорхоловская речовка про 15 минут славы, а куда более точное высказывание Поля Валери, который говорил, что

в пропасти истории найдется место для всех. В современной музыке важно ощущение преходящести, забвения.

Так мы возвращаемся к Агамбену, который говорил, что быть современным — значит вникать в «мрак настоящего».

Как остаться современным

Каким образом некоторые вещи остаются современными и спустя десятилетия? Почему, например, классиков индастриала Throbbing Gristle уже с натяжкой можно назвать современной группой, а первый альбом The Velvet Underground производит впечатление абсолютно современной музыки и по сей день? Дело здесь не в степени влиятельности, не в культовом статусе, а, вероятно, в странном сочетании зарисовок с натуры и авангардной экзотики. Все это сделано настолько уместно, что не может быть рецепта. Но почему так происходит — бог весть.

Современная музыка должна избегать прямых хитовых высказываний, потому что хит, как и всякое художественное преувеличение, принадлежит в большей степени своей эпохе.

На первом альбоме The Velvet Underground хитов как таковых как раз нет.

Другая несомненная фигура абсолютной современности — Дэвид Боуи. Об этом много пишет английский философ Саймон Кричли. Боуи устраивал абсолютно всех с точки зрения сочленения времен, это человек, который жонглировал стилем и постоянно перепридумывал себя.

Понимание современности хорошо прослеживается в такой форме современного высказывания, как сериал. Почти все сериалы последних лет так или иначе оперируют с идеей отсутствия цельности, строятся по принципу смешения разнообразных реальностей, и поэтому современность в них воспринимается исключительно как некий коллаж одновременно существующих вещей. Такой была и музыка Боуи, и других людей, которые это понимали.

Кто первый приходит на ум, кто в значительной степени отвечает всем этим даже не требованиям, а просто странным условиям, кто и не моден, и повседневен? Это, конечно, Леонид Федоров. Кто еще по нынешним временам способен записывать альбомы на стихи Пушкина («Гимн чуме». — Прим. T&P), Введенского («Весна». — Прим. T&P) и Хармса («Постоянство веселья и грязи». — Прим. T&P)? Федоров сохраняет, с одной стороны, присутствие ритуалов, а с другой — связь с американской неоджазовой и импровизационной традицией, и его музыка как раз проникает в этот зазор между сентиментальностью и технологичностью, между «длинным хвостом» и блокбастерами.

Из западных примеров современных музыкантов — молодой парень из Венесуэлы Arca. С одной стороны, очевидно, что венесуэльская музыка в моде и в тренде последние несколько лет. Хотя World Music терпит поражение в схватке с «городской» музыкой, периодически возникают какие-то всполохи. В конце 1990-х — начале 2000-х была популярна камбоджийская музыка, потом были тайцы, индонезийцы, иранцы и т. д. — все это связано со всякими переизданиями; и вот последние несколько лет много переиздают венесуэльской электроники и венесуэльского спэйс-рока. С другой стороны, Arca подхватил ту невротическую тему, которая в последние годы ассоциировалась с Antony and the Johnsons, но объединил ее с этаким гей-буйством в духе фильма «Разыскивающий» Уильяма Фридкина. Некоторые его вещи похожи на Coil середины 1980-х. И все это делается под патронажем стадионных фигур вроде Björk.

А самая современная песня — «I Wish You Lonely» Моррисси. Думаю, это лучшее отражение нашего времени.

Литература

  • Morley P. Ask: The Chatter of Pop. Faber & Faber, 1986

  • Morley P. Words and Music: the History of Pop in the Shape of a City. University of Georgia Press, 2005

  • Агамбен Дж. Что современно. Киев: Дух и Литера, 2012

  • Андерсон К. Длинный хвост. Эффективная модель бизнеса в интернете. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2012

  • Валери П. Из книги «„Взгляд на современный мир“ и другие эссе». Перевод с французского Марианны Таймановой, вступительная заметка Михаила Эпштейна // Звезда. 2017. № 3. С. 240–253.

  • Кричли С. Боуи. М.: Ад Маргинем, 2017

  • Семеляк М. Ленинград. Невероятная и правдивая история группы. М.: Эксмо, 2017

  • Семеляк М. Музыка для мужика. История группы «Ленинград». М.: Амфора, 2008

  • Сибрук Дж. Машина песен. Внутри фабрики хитов. М.: Ад Маргинем, 2016

  • Элберс А. Стратегия блокбастера. Уроки маркетинга от лидеров индустрии развлечений. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2015

Мы публикуем сокращенные записи лекций, вебинаров, подкастов — то есть устных выступлений. Мнение спикера может не совпадать с мнением редакции. Мы запрашиваем ссылки на первоисточники, но их предоставление остается на усмотрение спикера.